Когда они вошли, хозяин кабинета встал из-за стола и вытянул правую руку в ответ на нацистское приветствие замерших у входа офицеров.
— Вольно, господа! — неожиданно низким басом произнес маленький тучный Роде, затем подошел и поздоровался за руку с берлинским коллегой, которого немного знал. — Здравствуйте, Эрих! Как долетели?
Отпустив заместителя, он указал Штарку на одно из двух кресел перед письменным столом; сам сел напротив.
…До середины 1944 года Роде подчинялся непосредственно полковнику Хансену — руководителю отдела «абвер-1» в Берлине, в котором проходил службу в так называемой группе 1М (маринен — морская), занимавшейся сбором и обработкой разведданных о военно-морских силах противников Германии. Старый абверовский служака (в сентябре ему исполнилось сорок девять), Роде тяжело переживал фактический «разгром» военной разведки, завершенный Гиммлером в июле сорок четвертого, когда Управление абвера при штабе Верховного командования вермахта было расформировано. Еще раньше большая часть центрального аппарата, все абверштелле (территориальные органы в военных округах) и фронтовые подразделения абвера вошли в подчинение 6-го и (частично) 4-го Управления РСХА, а также вновь созданного Военного управления РСХА (его также возглавил бригадефюрер СС Шелленберг). «Интриги Гиммлера и Кальтенбруннера достигли цели, — с горечью говорил в те дни полковник Хансен. — Считаю передачу в СС военной разведки трагической ошибкой. Теперь вермахт стал единственной армией в мире, лишенной своей разведслужбы!» Роде был полностью солидарен со своим теперь уже бывшим шефом, однако их мнение никого не интересовало.
Когда в октябре Гитлер категорически запретил эвакуацию прижатой к морю Курляндской группировки, приказав ее войскам «держаться до последнего солдата», на северо-запад Латвии были спешно переброшены дополнительные разведывательные подразделения — одно из них возглавил переведенный из Берлина корветтен-капитан Роде…
— В вашем «хозяйстве» необычно тихо: во дворе я не видел ни людей, ни машин, — заметил Штарк, когда «дежурные» вопросы Роде по поводу перелета, погоды в Берлине и самочувствия некоторых их общих знакомых подошли к концу.
— Только вчера отправили большую группу агентов-латышей во фронтовые подразделения для переброски в русский тыл. Здесь осталось не больше десятка курсантов.
— Ожидаете новый «завоз»?
— Получили шифровку с Рюгена: транспорт с новой группой выходит с острова сегодня вечером.
— Что скажете о качестве «контингента»? — задал Штарк очередной вопрос.
«Эсэсовский выскочка! — раздраженно подумал Роде. — Возомнил себя асом разведки! Теперь в Берлине правят бал такие вот молодчики с одним погоном на плече; а настоящих профессионалов разогнали черт знает куда!..»
Конечно, в подобных рассуждениях была немалая доля истины, но, кроме того, в старом разведчике говорило уязвленное самолюбие. Новое эсэсовское руководство отправило его из столицы в какую-то «дыру», да еще блокированную со всех сторон советскими войсками. Это в благодарность за многолетнюю безупречную службу!
Корветтен-капитан встал с кресла, подошел к изящному шкафчику из красного дерева, висевшему на стене под большим портретом фюрера, и достал бутылку коньяка и пару бокалов.
— Настоящий армянский, «пять звездочек»! — похвастался Роде. — Трофей из-за линии фронта!
«Не хотел угощать, ну да ладно — черт с тобой! — подумал он вскользь. — Все-таки эмиссар из Берлина, да еще приближенный Скорцени».
За бокалом коньяка офицеры подробно обсудили ход подготовки операции «Длинная рука», в частности Штарка интересовали его «подопечные» — Яковлев и Дубовцев.
— Постоянно мы за ними не следили, — пояснил Роде. — Наружное наблюдение вели выборочно и очень деликатно.
— Все правильно. Они профессионалы и «лобовую» слежку заметили бы без труда.
— Тем не менее, — продолжал Роде, — мои агенты-латыши немного за ними походили — ничего интересного. Кабаки, женщины… Женщины, правда, по части Дубовцева.
— Понятно. С сегодняшнего дня необходимо усилить наблюдение — перед выходом в море они должны быть под постоянным контролем! Как обстановка в городе?
— Мой заместитель ежедневно контактирует с гауптштурмфюрером Рейнеке из городского гестапо — он отвечает за безопасность операции по линии 4-го Управления.
— Я в курсе!
— Есть один настораживающий факт: в городе за последние дни зафиксировано два выхода в эфир нового неизвестного коротковолнового передатчика.
Отставив пустой бокал, Штарк достал из внутреннего кармана серого форменного френча серебряный портсигар — предложив сигарету собеседнику (тот отказался), закурил и озабоченно заметил:
— Насколько мне известно, в Либаве уже действует в течение длительного времени вражеский передатчик.
— Да, это так. Но здесь, по словам Рейнеке, наметился некоторый прогресс. Вчера он сообщил, что гестапо вышло на след городской подпольной организации.
— Я должен обстоятельно побеседовать с Кротом и Феликсом (это была агентурная кличка Дубовцева). Где я могу это сделать?
— Ваш рабочий кабинет находится в этом же здании в противоположном крыле. Проживать будете тоже здесь — на втором этаже. Обер-лейтенант Лютцов вам все покажет. Еще коньяку?
— Нет, благодарю. У меня к вам маленькая просьба, герр Роде: пригласите агента Яковлева к восемнадцати часам.
— Одного Яковлева?
— Да. С его напарником я побеседую завтра. Что касается Яковлева, то мне придется сообщить ему весьма неприятное известие…
* * *
Накануне вечером у Штарка состоялся большой и долгий разговор со своим шефом Скорцени. Они детально обсудили окончательные аспекты предстоящей операции в Нью-Йорке; в конце беседы Скорцени протянул помощнику синий телеграфный бланк. Пробежав его глазами, Штарк задумчиво произнес:
— Дилемма… Сказать сразу или не сообщать вообще — я имею в виду, до окончания операции?..
— Ты, Эрих, словно читаешь мои мысли. Я тоже думал об этом…
— И что же?
— Мы ему скажем сейчас — вернее, завтра. Ты сам по прибытии в Либаву передашь Яковлеву эту телеграмму. Ну, и как положено в таких случаях: соболезнования от командования и все прочее…
Сообщение на почтовом бланке, которое час назад передали Скорцени, было предельно лаконичным:
«Полевая почта 14/127. Лейтенату Хольту О. Эриху. С глубоким прискорбием извещаем, что 28.12.44 г. при налете американской авиации ваша супруга Ева Мария Яковлефф-Клост погибла. Ваш сын Александр не пострадал и в настоящее время находится в городском приюте для детей-сирот по адресу… Мужайтесь. С нами бог. Бургомистр г. Вюртберг господин К. Шмидт».
— Я говорил по телефону с этим Шмидтом. Там у них разыгралась настоящая трагедия: две трети городка уничтожено. Свиньи-американцы не смогли прорваться к фабрике вооружений под Мюнхеном и весь свой бомбовый груз сбросили на Вюртберг.
— Для сегодняшней Германии трагедия из рядовых, — заметил Штарк.
— К сожалению, ты прав. Так вот: родственники Евы Клост тоже погибли, а восьмимесячный ребенок остался жив каким-то чудом. Сейчас его перевезли в Аугсбург — вот адрес приюта.
— Таким образом, господин оберштурмбаннфюрер, заложник в лице ребенка у нас остается…
— Вот именно! Если бы он погиб вместе с матерью, было бы целесообразно до поры до времени скрыть этот факт от Яковлева. А в данном случае, как это ни цинично звучит, мы только выигрываем: янки убили его жену.
— Что, по логике, не может не возбудить в Яковлеве чувство ненависти к американцам.
— А ненависть к врагу не самый последний стимул — особенно в предстоящей операции… — философски заметил Скорцени.
Глава 6. Печальное известие
30–31 декабря 1944 года, г. Лиепая
Яковлев А. Н., агент Крот
После непродолжительной беседы со Штарком я медленно вышел из подъезда, миновал шлагбаум на въезде в абверкоманду и в нерешительности остановился. Немец предложил подвезти меня до плавбазы, но я отказался. Во-первых — это недалеко; кроме того — спешить мне было абсолютно некуда. На душе я ощущал какую-то пугающую пустоту. И осталась ли во мне эта самая душа? Не знаю…
Днем шел густой мокрый снег, но к вечеру небо очистилось, и теперь на меня равнодушно взирала далекая луна. Ее холодный лик всегда будил во мне тревогу и какую-то неосознанную тоску; сейчас эти чувства только обострились. Мне вдруг захотелось громко завыть — да так, чтобы даже лунатикам стало тошно!.. Сознание словно захлестнула мутная волна отчаяния и полнейшей безысходности! Я вдруг отчетливо понял: «Евы больше нет… Ее у меня нет и больше уже никогда не будет! Никогда!..»
— Господин лейтенант, вам плохо? — услышал я будто издалека чей-то голос и оглянулся.
