Читаем без скачивания Оптимисты - Эндрю Миллер

— Кто это?

— Клем. Клем Гласс.

— Клем? Бог мой! Выследил меня, а?

— Шелли-Анн сказала, что ты — в Торонто.

— Кто?

— Шелли-Анн.

— Она в порядке. Хотя, говоря по правде, она на меня здорово обижается. Думает, что я здесь останусь.

— Что ты делаешь?

— Веду машину.

— Нет, что ты в Торонто делаешь?

— Начинаю все сначала.

— С чего?

— С начала. Слушай, Клем. Я до пятидесяти двух дожил и только теперь начал понимать, что значит слово «надежда».

— «Надежда»?

— Может, это не то слово. Ты где?

— В Данди.

— В Данди, в Шотландии?

— Да.

— Ты очень хреново звучишь.

— Это такая линия.

— Приезжал бы ты. Оттуда самолеты-то летают, из Данди?

— Не в Канаду.

— Я знаю, каково тебе, Клем.

— Я знаю.

— Я говорю, я знаю, каково тебе. Мы там смертельно отравились. Когда я вернулся, я боялся спать. Умирал.

— Умирал?

— Ничего не выбирал. Ты слушаешь?

— Да.

— Мы смертельно отравились.

— Я все вспоминаю ту девочку.

— Одетту.

— Ту девочку из приюта.

— Знаю, знаю. И они все еще не поймали этого подонка.

— Ты что-нибудь слышал?

— Клем, это ничего не изменит. Просто надо это пережить.

— Ты не прав.

— Если мы будем продолжать думать, нас это убьет.

— Ты что-нибудь слышал?

— Я больше не слежу за новостями. С меня хватит.

— А что ты там делаешь?

— Работаю, но не так, как ты думаешь. Я даже не хочу тебе рассказывать, чтобы ты не подумал, что это мать Тереза говорит. Приезжай, как-нибудь вечерком возьму тебя с собой и все покажу.

— В Торонто?

— Хаксли[23] назвал его переполненной ханжами морозильной камерой, но на самом деле тут не так плохо. Ладно, слушай, слушай. Я спускаюсь в туннель. Ты меня еще слышишь?

— Едва.

— К черту историю, Клем. К черту политику. К черту религию. К черту газеты. К черту…

Голос пропал. Напрягшись, ловя далекий гул воздуха, Клем ждал. Когда сигнал оборвался, он вернулся в реальность, в прихожую с половиком под ногами, в утренние крики чаек. Еще раз набрав номер, он услышал автоответчик, оставил короткое сообщение; потом положил на столик у телефона купюру в пять фунтов; потом прилег на диван. Свет по краям окна становился ярче. Думая о Сильвермене, он скользил на грани сна, затем, под утро, ему приснилось, что, яростно крутя баранку, он летит сквозь залитый оранжевым светом туннель и въезжает в Канаду школьного учебника, с белым от снега ночным небом.

Когда он опять очнулся, был день. Быстро одевшись, Клем повесил халат за дверь, аккуратно разгладив его, чтоб стереть очертания своего тела; вымыл стакан, захлопнул кухонное окно и, перебросив через плечо сумку, вышел на улицу. Около десяти он был на станции. Потягивая из пластикового стаканчика черный кофе, он дождался первого идущего на юг поезда и уехал.

Часть вторая

В фотографии подразумевается, что, принимая мир таким, каким запечатлевает его камера, мы получаем знание о мире. Это, однако, полная противоположность постижению, которое начинается с неприятия мира таким, каким он кажется. Сама возможность постижения кроется в возможности несогласия.

Строго говоря, никакое постижение по фотографии невозможно.

10

Еда — что-то вроде пиццы — горчила и отдавала подгоревшими специями; он отодвинул ее. Женщина восточного вида, в синем халате с пришитым на груди фирменным значком «Вкусное питание», забрала его тарелку и вывалила содержимое в тележку. Казалось, она смотрела на него с упреком. Он повернулся к окну. У ворот отправления, жемчужно сверкая в ярком полуденном свете, выстроились самолеты. По радио объявляли рейсы в Исламабад, Чикаго, Токио, строго призывали опаздывавших пассажиров, искали потерявшихся родственников. Клем опять представил, что набирает номер, и опять не мог придумать, что сказать. Тем, кто продолжает ему доверять, потребуется еще немного терпения. Это же неотъемлемая часть доверия — не торопиться с приговором? Подразумевать благородную причину в изначально, а может, и навсегда непонятном поведении? Своей бедной многострадальной головой Клэр сумеет уразуметь, что он не вернулся, потому что имел на то причину. Но что скажет Фиак? Ей, понятно, никакого интереса его оправдывать. Легко представить: поглаживая Клэр по руке, она рассказывает, как ждала звонка, потом поехала в квартиру и застала ее пустой, без его вещей, без записки, совсем ничего. Конечно, она будет рада. Зачем ей присутствие соперника, никогда раньше не виденного братца, предъявляющего претензии по праву родства. Скатертью дорога. Теперь Клэр опять принадлежит ей.

Право, жаль, что Клэр придется все это выслушивать; больно представлять ее лицо, гримасу недоумения при попытке переварить принесенные Фиак новости. Может, послать ей открытку? Идея была до смешного несостоятельной, но он ухватился за нее, поскольку она еще входила в число все уменьшавшегося ассортимента доступных ему вариантов; он немедленно пошел в киоск, выбрал на крутящемся стенде открытку с ярко раскрашенным видом аэропорта, которая, может, даже вызовет у нее улыбку, или вызвала бы раньше, и пристроил ее на стопке журналов. Он мог бы написать ей, что все еще ощущает въевшийся в кожу сладковатый, неотступный смрад разложения. Что она тоже почувствовала бы его. Что он не в силах ей помочь. Хотел бы, но, увы. Что он в его состоянии не должен даже пытаться сейчас помогать ей. Вместо этого он вывел: «Срочный вызов! Скоро сообщу. Привет Финоле». Адреса он не знал, но решил, что краткое «Клиника „Итака“, Сев. Данди, Шотландия» донесет его открытку адресату.

Он летел рейсом «Эйр Канада»; пустых мест в салоне почти не было. Пассажир в соседнем кресле коротал время, разгадывая кроссворды в маленьких книжечках. Клем просмотрел фильм, затем заказал пятый стакан вина у молоденькой белокурой стюардессы, выполнявшей обязанности со старанием, заставлявшим предположить, что она работает не больше недели. День растянулся. Под ними, уходя к четко очерченному горизонту, расстилались синие, постепенно темнеющие до черноты облака. Поднялась красная в лучах медленно заходящего солнца луна, и на какое-то время мир за прохладной оболочкой двойного стекла приобрел фантастические, совершенные, неожиданно-прекрасные черты. Ему вспомнился отзыв Фиак о радуге: «Естественно, это ничего не предвещает». Странно тогда, что красота продолжает действовать так убедительно, так мощно заявлять о глубинной сущности мира, об изначальной, изначально устремленной к добру морали. Он откинулся в кресле. С головой уйдя в головоломки, сосед продолжал обводить шариковой ручкой найденные в бессмысленной путанице букв слова. От него веяло блаженным покоем; происходящее в небесных сферах его не интересовало.

Клем прочитал от корки до корки дорожный журнал. Знаменитые рестораны, заботящиеся о социальном благополучии бизнесмены, опутанные нитями авиарейсов континенты — все это лукаво намекало на то, что «Эйр Канада» обеспечит им перемещение из одной изысканной культуры в другую. Когда он опять поднял глаза на телеэкран, маленький нарисованный самолетик застыл на высоте тридцати шести тысяч футов над канадским восточным шельфом. Голос старшего помощника капитана, вызывающий в памяти рекламы бурбона или хороших сигар, посоветовал им перевести часы на местное время. В Торонто — приятная погода, чистое небо, восемнадцать градусов, легкий западный ветер. Клем прислонил голову к подголовнику. Вслед за проведенной в квартире Клэр ночью последовали две другие, в Лондоне, — в полном изнеможении он проваливался все глубже и глубже. Он начал почти панически бояться, что уже никогда не сумеет найти желанного отдыха, но сейчас, попав в промежуток между временными поясами, под действием вина, шума двигателей и царившего в кабине полумрака он забылся, уснул, как забившийся в нору зверь, и очнулся, только когда молоденькая стюардесса постучала его по плечу, прося пристегнуть ремни.

Через пятнадцать минут они начали разворачиваться над сетью огней. Сосед отложил в сторону книжку и шариковую ручку. На экране самолетик замер над городом. Высота уменьшилась до пяти тысяч, трех, полутора. Клем смотрел на фары машин, мелькающие внизу вдоль дороги, окаймленной темнотой, которую он принял за воду. Он думал о мертвых, истончившихся, как листья, толпящихся среди живых. Уж не они ли привели его сюда? Несметные толпы, вновь и вновь излагающие разбитыми ртами свои истории. Кроме голоса, у них ничего не осталось; их истории, жалобы становились с каждым повторением все пронзительнее. Неспособные сами сдвинуть с места ни тела, ни камня, голосами и стенаниями они вербовали живых, скрывая от них, пока удавалось, суть желанного возмездия, жертвоприношения, свой порожденный убийствами аппетит.