Читаем без скачивания Взлетная полоса - Анатолий Галиев

Теткин понимал, что оскандалился, под ложечкой нудно досасывало, и он в тоске думал только одно: «Сейчас турнет меня отсюда и будет прав: какой из меня инженер? На ерунде закопался!»

— Я… я еще попробую, товарищ Томилин! — хрипло и смущенно взмолился он. — Ведь есть же оно, решение! Будет!

— Оставьте, Николай Николаевич… — почти безразлично и как-то отрешенно бросил Томилин, задумчиво покусывая трубку, пошел было прочь, но обернулся, внимательно оглядел Теткина и строго сказал:

— Через пятнадцать минут прошу ко мне!

«Ну, все…» — выдохнул из себя Теткин, когда Томилин ушел. Он содрал ватман с чертежной доски, деловито искромсал его бритвочкой, как можно мельче, чтобы над следами его позора никто не потешался, высыпал клочки в урну, сложил в парусиновый портфель готовальню, карандаши, ластик. В портфеле оказалась полузасохшая холодная котлета между двумя ломтями хлеба. Это был позавчерашний завтрак, о котором он забыл.

Он вынул котлету, сел на подоконник и стал нехотя жевать в ожидании, когда пройдут пятнадцать минут и можно будет войти за отставкой в томилинский кабинет.

Утро разгоралось. Вода в Москва-реке была еще бесцветной, в ней отражались огромные штабели дров, сложенные на травянистом берегу. Посередине реки стояла порожняя дровяная баржа. Поодаль темнел Бородинский мост, по нему, погромыхивая, волокся первый трамвай.

На крышах старых сараев лежал сухой тополиный пух, не шевелился в полном безветрии. И уже по этой знойной, тихой, как стоячая вода, духоте утра было ясно, что и новый день не принесет изнывавшей от августовского зноя Москве облегчения.

Зацокали копыта, в переулке между сараями появился извозчик. Лошадь тянула на подъем плохо, и женщина, сидевшая в пролетке, расплатилась и спрыгнула поодаль. Пошла от реки вверх легко и быстро. Теткин невесело удивился — это была секретарша Томилина Ольга Павловна. Обычно она приходила на службу раньше главного, но не в такую же рань. Николай Теткин вздохнул — вот и ее теперь он больше никогда не увидит. Конечно, по понятиям студента, Ольга Павловна была уже стара — почти тридцать лет! Но таких красивых женщин в своей прежней жизни Теткин никогда не встречал. Если честно, он просто боялся на нее смотреть. Когда приходилось с нею разговаривать, мямлил и багровел. В такие минуты он вдруг вспоминал и о своих жеваных, простеньких брючатах, и о том, что футболка выгорела и носки подчас драные… Да и вообще, что он такое по сравнению с ней! Брови рыжие, ресницы совершенно белые, и по всему лицу веснушки…

Ольга Павловна мелькнула внизу легкой птицей. Теткин машинально пожевал котлету, подождал еще немного и, решив, что четверть часа истекли — часов у него, конечно, не было, — потащил себя на заслуженную казнь, не забыв прихватить портфель, чтобы более никогда в чертежную не возвращаться.

Ольга Павловна стояла в приемной у окна спиной к Теткину и курила. На столе возле «Ундервуда» лежали ее круглая махонькая шляпка и портсигар. Мягкий утренний свет проникал через высокое окно и топил ее худощаво-статную фигуру в серебристом сиянии. Она словно на берегу реки стояла, раздевшись донага: свет делал прозрачным ее легкое светло-голубое короткое платье, будто его и не было.

Теткин будто ожегся, отвел глаза, сказал стесненно:

— Меня, товарищ Голубовская, Юлий Викторович вызывал… Можно к нему?

Она не ответила, дернула худым плечом. Теткин расценил это как разрешение.

Томилин стоял в своем кабинете у обычной школьной доски с мелками. Доска как-то не вязалась с остальной обстановкой кабинета, невеликого, но уютного и обжитого, заставленного по стенам книжными шкафами, с благородно простой темной кожи мебелью. За стеклами шкафов тускло поблескивали золоченые корешки, пахло дорогим табаком и терпким мужским одеколоном. В стойке стояли томилинские трубки — штук двенадцать, висели кожаные кисеты, их он коллекционировал. Здесь всегда было тихо, и Теткин с завистью подумал о том, что именно в такой покойной обители, словно предназначенной для трудных мыслительных напряжений, и можно по-настоящему работать инженеру и конструктору.

Мельком Теткин отметил, что на доске мелками намечен эскиз легкого изящного моноплана с обтекаемой моторной гондолой на стойках и на поплавках. Даже в небрежном наброске самолетик имел какой-то озорной, «летучий» вид. Но Томилин, увидев его любопытство, стер небрежно влажной губкой меловое видение, сказал:

— Сколько вам лет, Николай Николаевич?

— Давайте уж сразу! Чего уж там… — безнадежно вздохнул Теткин.

Томилин посмотрел на него о любопытством, твердые прямые морщины на впалых щеках дрогнули, заискрились весельем темные, почти антрацитовые глаза:

— Я всего лишь прикидываю, что именно вы можете по возрасту помнить, а чего не можете!

Томилин отправил коротким жестом Теткина в кресло.

— Вы знаете, Николай Николаевич, сколько машин оставалось от всей российской гидроавиации после империалистической, революции и прочих пертурбаций? На всех флотах и флотилиях, на всех морях, озерах и реках — тридцать семь штук самых разномастных чудовищ!

— Куда же остальное делось? — вяло осведомился Теткин, больше из вежливости, думая про себя: «И к чему волынит? Говорил бы сразу».

— Война плюс естественное старение… — вздохнул Томилин. — Плюс, сами понимаете, интервенция! В Бакинской школе морской авиации англичане угробили все машины, авиация Черного моря потеряла тоже абсолютно все, ревельская группа сумела вывезти в Петроград всего два гидроплана… М-да, унылое было времечко… Как вы полагаете, чем в те годы занимался ваш покорный слуга?

— Конструировали?

— Считал! — Томилин повел в воздухе пальцами, будто перебрасывал костяшки конторских счетов. — По приказу начвоздуха я, Николай Николаевич, носился по городам и весям бывшей Российской империи, вынюхивал, разыскивал и считал, считал, считал… Картина была ужасающая: на пристанях в Архангельске в ящиках гнили поставленные России еще в шестнадцатом году аэропланы… Их там были целые залежи! Отдельно в ящиках фюзеляжи, шасси, крылья в сборе… Но без моторов! Сотни две вагонов с авиаимуществом застряли в снегах на железной дороге между Архангельском и Вологдой. Их благополучно растаскивали, практически все это тоже обратилось в гниль и дрянь… В нашем центральном парке-складе в Москве полсотни машин без моторов, около сотни числились в ремонте… Витебский авиапарк, Смоленский, Киевский — картина та же! На авиазаводах, на авиаскладах все-таки оставался какой-то задел из старого! Я просчитал возможности и доложил, что если собрать все оставшееся, то можно изготовить сотни две пригодных к полетам аппаратов! Но тут все начало гореть!

— В каком смысле? — не понял Теткин.

— В прямом, — пожал плечами Томилин. — Мы не успели вывезти из Гутуевских складов в Петрограде почти триста новых моторов — сгорели! Летом двадцатого полыхнул огромный щетининский завод в нашей северной Пальмире! Кто-то упорно не давал приступить к восстановлению авиации…

— Контра? — понятливо кивнул Теткин.

Томилин поглядел на него задумчиво и заметил:

— Возможно… Но я допускаю и такую ситуацию, что за всеми этими пожарами стоял и просто точный коммерческий расчет — заставить нас, если устоим, покупать самолеты и все детали — от магнето до компаса — там, за границей… М-да… Пожар на московском заводе «Самсон» вы, возможно, и сами помните? Хотя вряд ли! Для вас это «плюс-квамперфектум», или, как говорят немцы, «давно прошедшие времена». Хотя не такие уж они далекие… Что такое пять-шесть лет? Правда, для ребенка это, конечно, эпоха!

Теткин нахмурился; он не любил, когда ему напоминали о молодости. Томилин заметил это и расхохотался. Смеялся он заразительно, весело, заливисто, и лицо его словно расплывалось в быстром и крупном подрагивании.

— Извините меня, Николай Николаевич, я, кажется, забыл, каким был решительным и нетерпимым в ваши лета! К чему я повел вас в сей почти археологический экскурс? К тому, что у многих из вас, молодых, есть такое убеждение, что они являются в некую авиационно-техническую пустыню, где до них не было ничего… Я хочу, чтобы вы мне поверили. Пустое, не тронутое моторным гулом небо вашего детства и отрочества — это результат той разрухи, в которую вогнала Россию история. Но ни в коей мере не инженерная, конструкторская мысль! Ее течение непрерывно, и мы строили свое, если не в дереве и металле, то хотя бы в чертеже! И многое, очень многое, полезное и нужное сегодня, можно добыть, если обернуться лицом туда, в так называемое прошлое…

— Не понимаю… — Теткин действительно ничего не понимал.

Томилин вынул из ящика письменного стола коробку дорогих папирос «Султан», пощелкал задумчиво по лакированной крышке, перебросил коробку Николаю.