– Вы – исключение, – сказал я.
Он невесело улыбался, хороший и мудрый старик, но, к сожалению, вся его мудрость ограничена тем, уходящим веком. Там он знает и понимает все, а чего и не знает, то чувствует интуитивно точно, нового же века инстинктивно боится.
Сейчас у контейнеров пусто, а других энтузиастов, спасающих книги от варварского уничтожения, что-то не видно. Конечно, они есть, кто-то роется, подобно Томбергу, но это возле других домов. Не так уж и много на свете томбергов. Я так же невесело смотрел на мусорный контейнер, Барбос убежал на газон, оттуда посматривал на меня с опаской: не закричу ли это самое противное: «Барбос, домой!», торопливо носился по траве, вынюхивал запахи.
Издали раздался горестный крик:
– Володя, прости, опоздал!.. Ну вот такой я опоздун, хоть убей!.. Ну, хошь, на колени встану!
Благовещенский шел размашистой походкой, почти бежал, в самом деле запыхавшийся, словно до встречи со мной успел заскочить еще к кому-то и стрельнуть баксов.
Я молча достал из нагрудного кармана полсотни, Благовещенский радостно заулыбался, видимо, побаивался, что передумаю, вскричал:
– Вижу-вижу, куда обращен твой взор!.. Гибнет культура, да, Володя?..
– Гибнет-гибнет, – подтвердил я.
– А с нею гибнет и весь мир, – сказал он патетически.
– На, – сказал я, – держи.
– Спасибо, Володя, – сказал он с чувством. – Есть же люди, поддерживают нас, людей культуры, в трудный час! Ты один из таких великих людей. Как тебе удается выживать к этом мире, не знаю, может быть, по ночам старушек топором, но главное ведь в рыночном мире не кого убиваешь, а куда деньги вкладываешь, верно? А ты вкладываешь в святое дело…
Я промолчал, очень немногие знают, что в жанре пасбайм я на вершине списка. Шумиха мне ни к чему, для своих коллег я остаюсь старорежимным писателем-текстовиком, никому не рассказываю, что я и есть тот самый гад, что клепает интерактивные романы, псевдоним надежно закрывает от просто любопытных, а свое имя поставлю на Главной Книге. Я вошел в десятку сильнейших авторов еще в эру бумажных, как раз, когда перед их закатом был кратковременный расцвет. Скромно замечу, что свою лепту вложил и я, первым в мире введя в художественный текст смайлики и прочие иероглифы и пиктограмки. Раньше они были невозможны, потому что буквы отливались из свинца, процесс печати непрост, очень непрост, я еще застал то время и с содроганием вспоминаю жуткие времена, чуть ли не средневековье, что, по сути, и есть средневековье: процесс печати в двадцатом веке был практически тот же, что и у Гуттенберга. Потом же, с приходом компьютеризации, каждый автор уже мог сам придумывать особые значки и вводить в текст, как сам создавать свои шрифты, менять начертания уже привычных.
Когда книги начали переводить в электронную форму, смайлики стало возможным делать уже не застывшими, как на бумаге, а подмигивающими, кривляющимися, показывающими язык или делающими рожки. Авторы начали использовать звуковые и световые эффекты для оформления. Иллюстрации стали живыми, изображения начали двигаться, рубиться мечами или целоваться. Пространство для текста все больше суживалось, наконец осталось только для коротких комментариев, самых необходимых, но я исповедовал принцип, что любые комментарии – это таблички на дереве с надписью «Дерево», потому отказался полностью, все надо уметь выражать в действии, жесте.
Благовещенский даже на смайлики перешел запоздало: они уже из смайликов плавно переходили в импы, а он только-только осваивал первые улыбочки, что и дали название самим значкам, хотя смайликами потом назывались даже вот такие значки, к примеру:
(…!…) – жопа обыкновенная
(……!……) – жирная
(…….) – плоская
(!) – тощая
{…!…} – шикарная
(…*…) – геморройная
(…zzz…) – усталая
(…?…) – безмозглая
(…о…) – пользованная
(…0…) – много раз пользованная
(…$…) – новорусская
(…x…) – поцелуй меня в жопу!
(…Х…) – оставь мою жопу в покое!
Старшее поколение морщилось, называло это то андергаундом, то маргинальной культурой, но могучая орава значков вторглась в крохотную тридцатидвухбуквенную группку и почти поглотила их в своей стотысячной массе. Пришлось со значками считаться всем, даже самым высоколобым консерваторам, а пока они осваивали эти дополнительные значки, усиливающие выразительность текста, я уже перешел на полную, как поначалу называли, за неимением термина, кинематографичность. Потом утвердилось название пасбайм, то есть пассивных байм, в отличие от просто байм, где игрок с самого начала полный творец мира и хозяин своей судьбы и судеб всех встречных.
Другие авторы перешли на пасбаймы позже, перешли вынужденно, куда денешься, читательский спрос диктует форму изложения. Не хочешь – выбирай другую профессию.
Так что сейчас книги состоят из импов – богатейшего набора символов, картинок, звуков, и это уже молодым ребятам почти что привычно. Это не тридцать две буквы! Уже в самом начале перехода на импатику были тысячи и тысячи сэмплов, а теперь пишущие оперируют набором в сотни тысяч, миллионы знаков, изображений, звуков. На подходе вибротактильные символы, феромоновые, если на пальцах – запаховые, а затем и вовсе галюцигенные, прямо воздействующие на нервную систему.
Благовещенский быстро спрятал деньги в карман, а сам тараторил и тараторил, и все про высшую роль культуры, про ее истинную непроходящую ценность, про ее величие и значение… Как хорошо понимаю тех, кто при слове «культура» хватался за пистолет!
– Ты в ЦДЛ сегодня пойдешь? – спросил он наконец.
– А что там?
– Презентация нового сборника стихов Тишкевича!
– Ого, – удивился я. – Издали?
– Ну, не совсем… В Интернете разместил.
Я вспомнил Тишкевича, одного из самых тупоголовых консерваторов, до последнего клял засилье техники и всевластие Интернета.
– И уже презентация? Раньше размещение в Интернете вообще публикацией не считали…
– Смотря какая публикация, – сказал он торопливо. – Придешь? Клянусь, не попрошу меня угостить ведром черной икры!
Я отмахнулся.
– Извини, работать надо. Бывай!.. Барбос, домой, домой, не прикидывайся глухим.
Я почти вбежал под козырек, обливаясь потом, а когда открылась дверь, вдвинулся тамбур, мокрый, будто меня обрызгало из поливочной машины. В тамбуре вообще прохладно, работает кондишен, но Барбос все равно плелся недовольный, не успел обнюхать весь район.
Импатика, как ни странно, несмотря на все ее богатство, пробивалась долго и трудно. У книги есть то неоспоримое преимущество, которое не могли отобрать ни кино, ни телевидение, ни даже баймы: она интерактивна уже по самой природе букв, этих крохотных символов, таких невзрачных, таких простеньких, таких обезличенных самих по себе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
