После этих разговоров я спросил, не откладывается ли мое счастье, и она ответила, что лишь на двадцать четыре часа, потому что новая монахиня пригласила ее ужинать в свою комнату.
— Эти приглашения бывают редко, — сказала она, — но когда это случается, отказавшись от них, наживаешь себе врага в лице пригласившего.
— Нельзя сослаться на болезнь?
— Да, но тогда приходится опасаться визитов.
— Понимаю, потому что если ты отказываешься, могут предположить бегство.
— Ох! Этого нет. Бегство не рассматривается среди вещей возможных.
— Ты единственная здесь, способная на такое чудо?
— Перестань, не думай, что я единственная: золото, это могущественный бог, творящий это чудо. Скажи же, где ты хочешь меня ждать завтра ровно в два часа ночи.
— А не мог бы я ждать тебя здесь, в твоем казене?
— Нет. Потому что тот, кто проводит меня в Венецию, — мой любовник.
— Твой любовник?
— Да, он.
— Это оригинально. Жду тебя на площади Св. Иоанна и Павла позади пьедестала конной статуи Бартоломео из Бергамо[8].
— Я никогда не видела этой статуи и этой площади, кроме как на эстампе; но я приду. Этого достаточно. Только буря может мне помешать прийти; но будем надеяться на лучшее. Теперь прощай. Нет? Наговоримся завтра вечером, и если мы заснем, проснемся еще более радостными.
Нужно было действовать быстро, потому что у меня не было казена. Я взял второго гребца, чтобы оказаться хотя бы через четверть час в квартале Сен-Марк. Через пять-шесть часов у меня их было несколько, я выбрал самый элегантный и, соответственно, самый дорогой. Он принадлежал лорду Олдернесс, послу Англии, который при своем отъезде продал его по хорошей цене кулинару. Тот сдал мне его до Пасхи за сотню цехинов, выплаченных авансом, при условии, что он будет готовить мне обеды и ужины по моему заказу.
Этот казен состоял из пяти комнат, меблированных с исключительным вкусом. Все было предназначено для любовной неги, сладострастия и наслаждений хорошим столом. Еда подавалась через глухое окно, вправленное в перегородку и снабженное поворотным подносом для еды, полностью его загораживавшим. Хозяин и слуги не могли ни за чем подглядывать. Комната была украшена зеркалами, люстрами и превосходным трюмо над камином из белого мрамора, облицованным фарфоровыми плитками из Китая, изукрашенными рисунками любовных парочек в естественных позах, своим сладострастием воспламенявших воображение. Маленькие кресла располагались вокруг диванов. Другая комната была восьмиугольной формы, покрытая зеркалами по стенам, полу и потолку. Все эти зеркала создавали контрасты, показывая одни и те же объекты с тысячи разных точек зрения. В этой части был альков, имевший два секретных выхода, один — в туалетную комнату, а другой — в будуар, где была ванна и уборные по-английски[9]. Все лепные панели были плакированы золотом или расписаны цветами и арабесками. Убедившись, что не забыли постелить простыни на постель и заправить свечи в люстры и канделябры во всех комнатах, я заказал хозяину ужин на две персоны на этот вечер, заверив, что не хочу другого вина, кроме бургундского и шампанского, и не более восьми блюд, предоставив ему выбор, не взирая на расходы. Десерт тоже оставил на его усмотрение. Взяв ключ от двери, выходящей на улицу, я сказал, что, войдя, я не желаю никого видеть. Ужин должен быть готов к двум часам ночи и его подадут, когда я позвоню. Я с удовольствием отметил, что часы в алькове снабжены будильником, потому что, несмотря на любовь, я становился подвластен империи сна.
Дав эти распоряжения, я отправился к торговке покупать домашние туфли и ночное одеяние, обшитое двойными алансонскими кружевами. Я положил их в карман. Вознамерившись дать ужин прекраснейшей из султанш владыки вселенной, я хотел заранее убедиться, что все будет в порядке. Сказав ей, что у меня есть казен, я не должен был показаться ей ничтожеством.
Кондитер был весьма удивлен, увидев меня в два часа ночи одного. Я сделал ему, прежде всего, замечание, что он не зажег везде свет, поскольку ему было назначено время, и он не должен был сомневаться.
— Я не забуду в следующий раз.
— Зажгите везде и обслуживайте.
— Вы сказали мне для двоих.
— Обслуживайте на двоих. Останьтесь на первый раз здесь, на моем ужине, чтобы я мог сказать вам обо всем, что я сочту хорошим или плохим.
Ужин пошел своим чередом, по два куверта за раз; я делал комментарии всему, но нашел все превосходным — саксонский фарфор, дичь, осетр, трюфели, улитки и превосходные вина. Я сделал ему только один упрек, что он забыл выставить на тарелке крутые яйца, анчоусы и уксус для приготовления салата. Он вскидывал глаза к небу с огорченным видом, признавая свою большую ошибку. Я сказал ему также, что хочу в следующий раз горьких апельсинов для придания вкуса пуншу и хочу ром, а не арак. Проведя два часа за столом, я сказал ему принести карту всех понесенных расходов. Он принес мне ее четверть часа спустя, и я остался ею доволен. Заплатив, я велел принести мне кофе, когда я проснусь, и пошел спать в превосходную кровать, расположенную в алькове. Эта кровать и добрый ужин сулили мне замечательный сон. Без этого я не смог бы заснуть, сознавая, что в следующую ночь я буду сжимать в объятиях в этой же кровати мою богиню. Утром, уходя, я сказал моему человеку, что хочу на десерт все свежие фрукты, которые он сможет найти, а также мороженое. Чтобы убить дневное время, казавшееся мне очень долгим, я играл до вечера, и фортуна соответствовала моей любви. Все отвечало моей второй страсти. Я благодарил в глубине души могучий гений моей прекрасной монахини.
В час ночи я пошел на назначенное место к статуе героя Коллеони. Она сказала, что придет только в два, но я хотел вкусить тонкого удовольствия ожидания. Ночь была холодна, но превосходна, без малейшего ветра. Точно в два часа я увидел подплывающую гондолу с двумя гребцами и сходящую из нее маску, которая, поговорив с передним гребцом, направилась к статуе. Увидев, что маска мужчина, я встревожился, отошел назад и пожалел, что не взял пистолеты. Маска сделала круг, подошла, протянула мне мирную руку, что не оставило мне сомнений. Я узнал моего ангела, одетого мужчиной. Она засмеялась над моим удивлением, взяла меня под руку и, не говоря ни слова, мы направились к площади Сен-Марк, пересекли ее и пошли к казену, который находился не более чем в сотне шагов от театра Сен-Моис.
Все было устроено, как я и распорядился. Мы вошли, я быстро снял маску, но М. М. наслаждалась, прогуливаясь медленно по всем закоулкам превосходного убежища, которым осталась довольна, очарована, созерцая все прелести своего отражения в зеркалах, в профиль и в фас, и я с восхищением любовался ею в ее наряде, думая, каков должен быть любовник, овладевающий ею. Она была поражена увиденной роскошью и тем, как, оставаясь неподвижной, она отражалась с сотни разных точек зрения. Ее многочисленные портреты, даваемые зеркалами при ярком свете свечей, расположенных кругом, давали ей новое зрелище, заставляя любоваться самой собой. Сев на табурет, я внимательно изучал элегантность ее убранства. Одежда из гладкого велюра розового цвета, обшитая по краям золотыми блестками, соответствующая куртка, искусно обшитая самым богатым образом, штаны из черного сатина, кружева с ручной вышивкой, бриллиантовые серьги, дорогой солитер на ее маленьком пальце и на другой руке кольцо, сверкавшее выпуклым кристаллом на фоне белой тафты. Темная блондинка, она своей тонкой красотой достойна была кисти лучшего художника. Чтобы мне было лучше видно, она встала передо мной. Я обследовал ее карманы и нашел там табакерку, бонбоньерку, флакон, упаковку зубочисток, лорнет и носовые платки, источавшие приятный аромат. Я обратил внимание на богатство и работу ее двух пар часов и печаток, подвешенных на цепочках, покрытых мелкими алмазами. Я обследовал ее боковые карманы и обнаружил пистолеты с кремнем на пружине, самой тонкой английской работы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
