не было больше никакой возможности. Стараясь как можно меньше скрипеть, я спустил ноги на пол, но эта кровать не была создана для беззвучных движений — может быть, и к лучшему. Ее раздраженный скрип выражал возмущение ночными похождениями и не поощрял дальнейших (в буквальном смысле) шагов незнакомца.
— Исидор Пантелеевич…
Раздался легкий стук в стекло.
Я пытался рассмотреть того, кто стоял в окне. Незнакомец оказался незнакомкой.
— Исидор Пантелеевич…
Да, голос был женский. Я приоткрыл окно:
— Я, видите ли, умер.
Произнес это глухо. Думаю, что подобные вещи иначе не произносятся.
— Что? — раздалось из-за окна. — Как — умер?
Я промолчал. Как умирают?
Она сделала шаг — и поскользнулась на покатой крыше. Я успел поймать ее холодную руку. Понятно, что после такого скольжения я не мог оставить гостью на крыше. Отодвинув стол, помог ей спуститься в комнату. Зажег свет.
— Я не Исидор Пантелеевич.
— Я догадалась… Он действительно умер?
Мой печальный поклон.
— Павел. — Показал на кровать. — Прошу садиться.
— Если можно, наденьте, Павел, брюки.
Вот так. Приняла командование на себя. Не ее задачей было напоминать мне о брюках. Надевая их, я подумал, что надо бы возмутиться, но промолчал. Подумав, надел и рубаху.
— Ника, — она подала мне руку.
Пожав ее, я спросил:
— Это вы тут ходили несколько дней назад?
Она кивнула.
На вид Нике было лет восемнадцать-девятнадцать. Одев, она решила меня еще и накормить: предложила выпить чая с конфетами. Конфет у меня не было, но с ними звучало слаще. Я не возражал. Раскладывая пакетики с чаем по чашкам, Ника сказала, что ее приход, наверное, выглядит странным. Я пожал плечами: есть немного.
Ника явно знала, где что лежит. Разлив чай, она подошла к одной из полок и из-за книг достала коробку. В отличие от прочих коробок, в этой оказались конфеты. Я взял одну и попытался надкусить.
— Съедобны? — спросила Ника.
Держа конфету (мизинец на отлете), я был галантен:
— Слегка окаменели.
— Давно лежат.
Она впервые посмотрела мне в глаза:
— От чего он умер?
— Так, ни от чего. Кажется, сердечный приступ.
Я смотрел на Нику, подперев подбородок ладонью. Не назвал бы ее красивой, но было в ней какое-то обаяние — может быть, обаяние юности.
Девочка улыбнулась. Я тоже.
— Расскажите о себе, — попросил я.
Ника была родом из Сольвычегодска. Приехала поступать в Академию Штиглица (она вообще-то рисует), провалилась. Домой возвращаться не захотела: в Сольвычегодске все друг друга знают — злорадство, ну и всё такое… Написала, что поступила, и зависла в Петербурге.
— Где зависла?
— Нигде.
Сняла было комнату в коммуналке, но деньги быстро кончились. Случайно наткнулась на пустое помещение в мансарде — здесь, за стеной. На двери висел замок, но оказалось, что он не закрыт. Хорошее такое помещение, если не считать некоторых неудобств. На лестничной площадке разговорилась однажды с Исидором…
Я с трудом представлял себе, как с Исидором можно было разговориться. Оказывается, можно: он увидел, как Ника входит в соседнюю дверь, и спросил, что она там делает. Неопределенный жест Ники: ну, как бы живет… Исидор удивлен: там живет, а — как? Очень просто, всё для этого имеется, в трубу врезан кран, нет, правда, умывальника, но набрать воды можно, и вообще — все условия, установлен даже унитаз. А, ну хорошо, ну и славно, но, если что-то нужно — не стесняйтесь… Предложил заходить.
— Исидор? Предложил?
— Да, предложил. Заходила.
Ника надеется, что я не подумал ничего дурного — так я ведь действительно не подумал.
Через пару месяцев устроилась в дом престарелых, переехала туда. Еще раз поступала в Академию Штиглица. Еще раз провалилась. Всё это время продолжала общаться с Исидором. Приходила к нему, а впоследствии, когда он снял дачу, навещала его там.
— Исидор снимал дачу?
— Да, в Комарово. А потом исчез. Уехал.
Неделю назад из дома престарелых Ника уволилась. И, естественно, потеряла свою служебную комнату. Решила вернуться на Пушкинскую, но дверь ее комнаты была опечатана. Ну, то есть той комнаты, которую она считала своей. Постучала к Чагину — никто не открыл. Закаленная жизнью, перед трудностями не отступила. Поднявшись на крышу через черный ход, проникла в свою комнату через окно. В дальнейшем входила и выходила именно так: срывать печать считала неправильным.
Раз или два подходила к окну Исидора — видела, что его нет. Думала, что он в отъезде, а оказалось… Вот.
Сказала:
— Жалко Исидора Пантелеевича.
Жалко, что и говорить.
— Вы можете продолжать заходить сюда. Имею в виду бытовые мелочи.
— Спасибо, не хочу вас беспокоить. Мне проще спуститься в магазин.
Я согласился. Каждый должен поступать так, как ему проще.
Она допила свой чай.
— Вы его родственник?
— Я разбираю его бумаги для Архива.
Она помыла посуду и ушла. Через окно.
* * *
Исидор стал часто бывать у Спицына. Здесь у нас появляется новый источник сведений о Чагине — книга Спицына «Мнемонист», вышедшая еще в советское время. В ней профессор рассказывает об изучении феноменальных способностей своего бывшего студента. В книге показано, как постепенно усложнялись и становились разнообразнее предлагаемые Чагину задания для запоминания.
Сначала это были буквы кириллического и латинского алфавитов, расположенные в произвольном порядке. Когда Исидор справился с ними без видимого напряжения, буквы были заменены картинками. Так возникли ряды растений, птиц и млекопитающих. Единственная сложность для Чагина состояла в том, что он не знал тех или иных названий. При этом как облик неведомого растения (птицы, животного), так и его место в ряду были испытуемому хорошо известны. Так, не назвав при перечислении рыб анчоусов, Исидор в нужном месте подробно их описал.
— Вы когда-нибудь ели анчоусы? — спросил Спицын.
— Никогда, — ответил Чагин. — В Иркутске о них и не ведали, а я всегда думал, что анчоусы — это растения.
На следующий день Спицын повел Исидора в ресторан и заказал анчоусы во всех мыслимых комбинациях. Официант смотрел на пришедших с уважением, угадывая в заказе причуды гурманов. Он был сама любезность и даже сказал, что, когда долго не ест анчоусы, то чувствует по ним как бы тоску.
— Наш коллега, — Спицын показал на Исидора, — не пробовал их уже двадцать два года.
Анчоусы Исидору совершенно не понравились.
Следующим этапом было увеличение количества запоминаемых элементов. С этими заданиями Чагин справлялся так же легко, как и с предыдущими. Очень скоро Спицыну перестало хватать изображений, и он вынужденно обратился к цифрам. Это было не так наглядно и увлекательно, как с картинками, зато недостатка в материале не предвиделось.
Увеличение сложности подтвердило ряд наблюдений, сделанных
