Составители сборника 1945 года раскрывают эту сферу интересов в детские годы слишком в общем виде: «Рано пристрастился Володя Русанов к чтению. Любимыми его книгами были рассказы о путешествиях и описания природы. Книги он покупал себе сам, тратя на них все деньги, которые получал в подарок от родных. Так у него в детстве составилась собственная библиотечка» (1945, с. 6), но без каких-либо конкретных ссылок. Позднее документы охранного отделения за время пребывания Русанова под стражей перечисляют: «Основы химии», «Психология» Вундта, «Введение в изучение зоологии и сравнительной анатомии» М. А. Мензбира, сочинения Г. И. Успенского, М. Е. Салтыкова-Щедрина, И. Н. Потапенко (в то время по популярности соперничавшего с А. П. Чеховым). Интересно, что в список входят самоучитель французского языка, а также книга Фритьофа Нансена о дрейфе на «Фраме» — первое зафиксированное свидетельство интереса к полярным странам. Издавна среди арестантов существовал обычай делиться с товарищами полученной с воли литературой, что также способствовало развитию кругозора. Все перечисленное позволяет считать, что молодой Русанов в период формирования жизненных взглядов и интересов отличался помимо широкого кругозора еще и вниманием к естественным наукам и стремлением к самообразованию, хотя о достигнутом уровне судить сложнее. Важнее другое — спустя несколько лет в Вологодской ссылке он успешно использовал эти познания, порой по неожиданным направлениям, что показательно само по себе, в чем читателю предстоит убедиться.
Вскоре в повседневной жизни Владимира Русанова обозначились новые сложности, возникшие благодаря его причастности к событиям, входившим в сферу компетенции охранного отделения. Во все времена становление личности молодого человека сопровождается переоценкой окружающего мира, порой приобретая форму отрицания всего достигнутого и родителями, и обществом, — в России со времен Тургенева это явление с присущими ему крайностями получило название нигилизма. С конца XIX века общественная ситуация в стране осложнилась повышенной восприимчивостью не слишком образованной молодежи к революционным идеям, нередко в самой экстремальной форме. Не избежал новых веяний и герой этой книги.
В исторической литературе вовлеченность Русанова в революционное движение приписывают его дружбе с семинаристом Владимиром Родзевичем-Белевичем, впоследствии членом РКП(б), умершим от чахотки в разгар Гражданской войны. Оба входили в кружок, собиравшийся для обсуждения политических и общественных проблем на квартире у учительницы Надежды Смерчинской, находившейся под негласным надзором полиции. В докладной записке орловского губернатора министру внутренних дел от 12 октября 1894 года сообщалось, что «к Смерчинской ходило много гостей и все молодые люди обоего пола, от четырех до пятнадцати человек, почти ежедневно; гости эти пили чай, что-то читали и писали, просиживали иногда до рассвета…» (1945, с. 400), среди которых оказался и Русанов. Описанная выше ситуация, однако, не была столь мирной, судя по заявлению одного из участников: «Когда вы все изучите, тогда составите союз и будете бороться с правительством» (там же). При попытке установить связь с местными рабочими члены кружка в августе 1894 года оказались в поле зрения охранки, включая Русанова, причастность которого была установлена на основании показаний одного из арестованных. «Благодаря своему твердому поведению во время следствия Владимир Александрович благополучно выпутался из этой истории» (1945, с. 8), считают составители сборника 1945 года, но это был только первый раунд в его длительном поединке с охранным отделением, который он выдержал. Видимо, к этому же времени относится характеристика Русанова одной из участниц кружка, несомненно, неравнодушной к нему: «Высокий блондин, полный жизни и энергии, он, как говорится, был душой нашей организации в то время, но он более чем кто-либо из нас вдавался в теоретическую область. Читал он много, толково, говорил превосходно, никогда в спорах не оскорблял противника и, между тем, оставался победителем. Симпатии слушателей всегда были на его стороне» (Орловская правда. 1940. 13 ноября).
Революционные увлечения не помешали ему наконец завершить затянувшееся пребывание в стенах семинарии, и теперь надо было думать о продолжении образования, что подтверждается следующим документом:
«Выдано сие свидетельство из Орловской мещанской управы орловскому мещанину В. А. Русанову…вследствии просьбы матери его и согласно приговора мещанского общества, состоявшегося 27 февраля 1897 года и утвержденного орловским губернатором, в том, что на продолжение им, Владимиром Русановым, образования в высших учебных заведениях препятствий со стороны общества и Мещанской управы не имеется» (1945, с. 10). Сложность, однако, состояла в том, что окончание семинарского курса не давало права на поступление в университет или другие светские высшие учебные заведения. Кое-как он устроился вольнослушателем на естественный факультет Киевского университета, который посещал в течение зимы 1897/98 года. Однако посещение университета пришлось прекратить из-за вмешательства полиции — его второй раунд в отношениях с охранкой оказался более серьезным и сопровождался немалыми потерями.
В декабре 1897 года полиция совершила налет на одну из явочных квартир московского «Рабочего союза», захватив документы и печатную технику, в связи с чем было привлечено к следствию до 25 человек. Какая-то причастность Русанова к делам «Союза» выяснилась только восемь месяцев спустя, когда начальник московского губернского жандармского управления генерал Шрамм приказал «сообщить… по возможности безотлагательно, где именно Русанов находится, а также могущие оказаться в делах департамента сведения о степени его политической благонадежности и сношениях» (1945, с. 402). Последовал очередной обыск, а самого Русанова этапировали в Москву. Единственно, что удалось установить полиции — факт предупреждения своего «клиента» об опасности провала одним из участников кружка, тогда как само членство в «Союзе» осталось недоказанным. Очередной жандармский документ под заголовком «Сообщение о допросе В. А. Русанова в департаменте полиции, 11 сентября 1898 года, № 9107», опубликованный в издании 1945 года (с. 403–404), проливает свет на многие обстоятельства его биографии.
Так, в графе «занятие» указано — «готовился в высшее учебное заведение — в Политехнический институт», причем указанный институт в каких-либо биографических работах о нашем герое более не фигурирует. Возраст Любови Дмитриевны отмечен в 40 лет — очевидно, родившись в 1858 году, она произвела сына на свет, имея всего 17 лет от роду, оставшись вдовой почти в 20 лет. Указана и скромная величина дохода от принадлежащего ей дома (30 рублей ежемесячно), как и учеба юного Владимира: «…сначала в Орловской гимназии прошел два класса, вышел в 1889 году, а в 1891 году поступил в духовную семинарию, курс которой окончил в 1897 году. Перешел в семинарию из гимназии, так как это освободило его от платы». Столь же полный ответ и в графе «На чей счет воспитывался»: в гимназии на счет родителей, в семинарии на казенный счет. Каким-то образом выпало пребывание анкетируемого в реальном училище, которое по приведенным данным датируется 1889–1891 годами. Странным кажется солидный возраст гимназиста — 14 лет при исключении после всего двух классов гимназии. Возникает вопрос: сколько же времени он затратил на пребывание в каждом из них? Еще один интересный пункт, по которому отсутствуют какие-либо опубликованные документы, ибо в графе «Привлекался ли ранее к дознаниям» следует ответ: привлекался в Орле в 1889 году по делу Перес, в качестве свидетеля. Ответ в 27-й графе («Что обнаружено по обыску») для нашего героя традиционен: «ничего явно преступного», так, мелочовка…
