Внимание Холмса будто подстегнуло Мориарти, он словно с цепи сорвался. Мало того, что он начал затевать дела, к которым ни я, ни М. не имели никакого отношения, он еще начал помечать места преступления черными визитными карточками с золотыми буквами MWM. Не говоря уже о том, что это фатовство самого дурного вкуса, достойное только бульварных писак, но к тому же и в некотором роде самозванство, ибо я никогда не соглашался на использование моего инициала W. Полковник М. так и вовсе выходил из себя, когда видел эту монограмму:
– Наглость какая, доктор! Надо полагать, первое М – это наш дорогой профессор. А я, выходит, так просто болтаюсь сзади, вроде как на хвосте у ишака!
Однако было поздно. Мы выпустили из сосуда джинна, которого не могли загнать обратно.
Я предупреждал профессора, чтобы он на время прекратил свою деятельность, но говорить с ним об этом было по крайней мере неосторожно; после одного из моих предупреждений (разумеется, через шифрованную телеграмму, я избегал общаться с ним лично), он отправился прямиком к Холмсу и продемонстрировал ему весь блеск своих дурных манер. Это произошло утром 24 апреля 1891 года. Вечером того же дня Холмс, против обыкновения несколько возбужденный, был у меня.
Он предложил вместе с ним завтра же утром уехать на континент, и я принял его предложение, потому что, честно говоря, опасался того оборота, который принимали события. Холмс дал мне указания, как добираться до вокзала, и я выполнил их почти дословно, если не считать того, что, когда я утром спустился к кэбу, чтобы ехать на Стрэнд, в экипаже уже сидел полковник М.
– Далеко собрались, доктор? – спросил он после приветствия.
– На континент, – ответил я. – Только, пожалуйста, не говорите об этом нашему дорогому профессору. Кэбмен, к Лоусерскому пассажу, – приказал я.
– Вы едете с мистером Холмсом, – понял полковник. – Лоусерский пассаж – это вовсе не вокзал Виктория, и поезда в Европу оттуда не идут.
– Полковник, – сказал я. – Могут быть у меня личные дела?
– Разумеется, – ответил он. – Но если вы намекаете на связь с женщиной, то это по крайней мере глупо. Не забывайте, что я ваш тесть.
– Благодарю за напоминание, – холодно отвечал я.– Я лично предпочитаю думать, что взял в жены сироту. Мэри бы не понравился такой отец. В вас совершенно нет никаких теплых чувств.
– Я предпочитаю обходиться без них, – раздраженно сказал полковник. – Все эти сантименты сильно мешают в жизни. Посмотрите только на профессора! Всегда думал, что математики не склонны к открытому проявлению эмоций. А тут прямо-таки шекспировские страсти! Куда там Яго! Если бы он смотрел на жизнь холодными глазами, и мы и он избавились бы от множества неприятностей. Вчера Мориарти без моего ведома задействовал нескольких человек. Желая разделаться с вашим приятелем Холмсом, он устроил поджог, ожидая, что тот выскочит прямо под прицел. Какая глупость! Холмс, разумеется, не ночевал дома, и единственный результат этой, с позволения сказать, акции – изрядно потрепанные нервы квартирной хозяйки.
– Боже мой, полковник!
– Успокойтесь, доктор, ваше любимое гнездышко на Бейкер-стрит почти не пострадало. Потребуется разве что побелка.
– С этим надо что-то делать!
– Разумеется, – сказал полковник. – Поэтому я и решил вам сказать, что мы, вероятно, в скором времени лишимся мистера Холмса, которого убьет профессор Мориарти, и профессора Мориарти, которого убьет мистер Холмс. А вам лучше держаться от них обоих подальше. Я бы не хотел бы лишиться еще и вас. Мне нужен не столько зять, сколько надежный компаньон. Так что прошу вас поменьше общаться с вашим другом.
– Видите ли, полковник! – сказал я с чувством. – Я совсем не против, если этот маньяк Мориарти провалится в преисподнюю, но дружбой с Холмсом я дорожу. У нас с ним, конечно, несколько разные жизненные цели, однако как человек он мне нравится.
– Ладно, ладно, – ответил полковник М. с усмешкой. – Как-нибудь мы продолжим этот разговор. А пока до свиданья. Вот ваш Лоусерский пассаж.
Я мельком глянул на часы над входом в здание. О боже, да мне бежать придется, чтобы успеть к другому выходу ровно к четверти десятого. Где те деньки, когда я играл в регби!
Карета ждала меня, как было условленно. Я и отдышаться не успел после пробежки по пассажу, как она доставила меня к вокзалу Виктория. Здесь не обошлось без традиционного холмсовского маскарада, а так же присутствия профессора Мориарти. Он, правда, не попал на поезд, потому что выскочил на перрон тогда, когда наш поезд уже отправился.
Холмс рассмеялся:
– Вот видите, несмотря на все предосторожности, нам еле-еле удалось отделаться от этого человека.
Я хмыкнул. Мне казалось, что здесь не обошлось без полковника М. Однако он не успел бы за то короткое время, что прошло от нашего расставания у пассажа, известить профессора о поездке Холмса в Европу.
Я не буду повторяться, описывая наше путешествие по Европе. Могу только добавить, что, покинув Британию, Холмс впал в состояние меланхолии более тяжелое, чем бывало ранее в промежутках между делами. Сказывалась изнурительная жизнь последних месяцев, усталость, недосыпание и отсутствие нормального питания. Нервное возбуждение, в котором он пребывал неделями, теперь сменилось глубочайшей депрессией. По-моему, он постоянно думал о смерти, и даже величественные альпийские пейзажи не отвлекали его от мрачных мыслей. Я не хочу сказать, что он подумывал о самоубийстве; нет, скорее он пребывал в оцепенении, когда вконец измученному человеку уже в тягость любое действие, любая перемена, и смерть кажется лучшим лекарством от всех бед, несущим долгожданный покой. Его меланхолия мало напоминала болезненное уныние, которое часто подозревают под этим словом: внешне он был бодр и казался вполне жизнерадостным, однако его юмор, что было заметно только мне, принял особое направление вслед за его мыслями.
Я помню его слова, которые он повторял, с некоторыми вариациями, снова и снова: "Моя жизнь прожита не совсем уж бесполезно, Ватсон. Благодаря мне воздух Лондона стал чище. А в тот день, когда я уничтожу Мориарти, я смогу с чистой совестью прекратить свою карьеру".
Если бы я не знал, в каком расстройстве находились сейчас его нервы, я бы удивлялся таким речам, исходящим от человека в возрасте, который принято называть цветущим. Холмсу не исполнилось еще и сорока лет, а он представлялся себе развалиной, годной лишь на то, чтобы выращивать розы где-нибудь в Суссексе.
Мне бы не хотелось повторять и мой рассказ о том, как меня убрали от Холмса у Рейхенбахского водопада. Никогда не казался себе легковерным человеком, однако меня до сих пор раздражает воспоминание о легкости, с которой я поддался на подложное письмо. Помню, на спуске к гостинице я оглянулся и увидел на тропе долговязую фигуру, спешащую к водопаду. У меня мелькнула мысль, что это Мориарти идет разделаться с Холмсом, но я мысленно отметил, что, кажется, начинаю заражаться от Холмса его параноидальным настроением, и выбранил себя за это. Мне казалось немыслимым, чтобы кто-то сумел выследить нас после всех тех предосторожностей, которые мы приняли в Британии и на континенте.
Признаю, я оказался не прав. Я бы написал – "с горечью", если бы результат встречи с Мориарти был таков, каким я представлял его, отправляя в печать рассказ, который назвал "Последним делом Холмса". К счастью, все обернулось не так трагично, но моей заслуги в том нет. О присутствии у водопада полковника М. я узнал много месяцев спустя. Однако об этом я расскажу ниже.
Я оставался в убеждении, что навсегда потерял своего друга Холмса, еще долгие три года. Хотя тела в пучине водопада найти было невозможно, все поверили в смерть Холмса и профессора Мориарти. Лестрейд выражал мне соболезнования, однако, мне кажется, в глубине души был доволен, что кто-то более умный перестанет совать нос в дела, которые он ведет, и смеяться над его методами расследования. Лондон, возможно, еще помнит тот громкий процесс, на котором, как писали газеты, "была подведена черта злодеяниям большой, хорошо организованной шайки преступников, во главе которой стоял известный ученый". О Мориарти в зале суда говорили глухо, ввиду его смерти судьи не вдавались в подробности его деятельности. Газеты, правда, смаковали три заветные буквы MWM, однако никто так и не догадался, что скрыто за двумя оставшимися литерами. Одно время я даже коллекционировал досужие догадки нашей прессы, но газетчики переключились на другие сенсации раньше, чем это успело мне надоесть.
Надо ли говорить, что большая часть нашей организации осталась вне поля зрения полиции, а наша с полковником М. роль так и осталась неизвестной.
ГЛАВА 8 Cобака Баскервилей
Исчезновение Холмса поставило под угрозу мою писательскую карьеру. Я написал два исторических романа, которые, без сомнения, имели куда большую литературную ценность, чем мои детективные поделки, но в редакции их приняли с большим сомнением, и публика встретила их без интереса.
