Они улеглись спать рядом. Данилке многое хотелось узнать: почему вулканы дымят, почему погиб человек, почему его не спасли, почему ушла мама? «Спи, сына, спи. Потом я тебе все расскажу», — отвечает отец. Данилка слышал, как тикали стенные часы, как тяжело вздыхал отец. Лунный свет падал через окно. Фикус в углу, куда, как рассказывала мать, когда Данилка был совсем маленький, забирался по ночам какой-то бабай и прятал в мешок непослушных ребят, протягивал к свету широкие лапы.
Проснулся Данилка среди ночи потому, что кто-то разговаривал. Горела лампа на столе. Опершись локтем о стол, милиционер курил папиросу. Данилка знал милиционера, он часто приходил в школу и рассказывал смешные истории. Рядом с ним сидел незнакомый Данилке дядя. Зачем они пришли так поздно? Вошел отец — одетый и с котомкой за плечами. «Собрались? Пару белья там, харчи…» — сказал незнакомый дядя. «Собраться-то собрался, да куда сына?» — беспомощно сказал отец: весь он ссутулился и как-то поник. У Данилки сжалось сердце. «Тятя!» — закричал он и заплакал. Отец взял его на руки. «Не плачь, сына. Я скоро вернусь». А он, Данилка, все теснее прижимался к нему. «Хватит, отпусти. Дядя ждет», — отец оторвал его от груди, поцеловал в губы и, смахнув слезу, шагнул к двери. На следующее утро Данилка вместе с милиционером отправился в село к матери.
Данила тяжело вздохнул.
Мать! Благословенна во веки веков.
Друг мой, ты, наверное, помнишь далекие детские годы. Деревня. Дом за околицей. Мать у печки. Она встала в тот день очень рано, чтобы напечь тебе в дорогу ватрушек. С котомкой на спине ты выходишь из дому и оглядываешь пыльную улицу, где прошли твое детство и юность, где впервые ты полюбил девушку. Мать идет рядом с тобой до околицы. Там она открывает ворота и на прощанье целует тебя. «Иди, иди!» — шепчут губы, а в глазах тоска, и у тебя к горлу подступает теплый комок, замирает сердце. Ты круто поворачиваешься и, смахнув первую мужскую слезу, быстро удаляешься от деревни… Впереди дорога. Это твоя дорога. Освещенная ярким августовским солнцем, она уходит далеко-далеко. Ты оглядываешься назад: мать стоит у ворот и машет, машет белой косынкой. Прощай, юность!
Может быть, друг мой, ты по-другому прощался со своей юностью… Но твое детство и твою юность согревала мать. Она напутствовала тебя на большую жизнь. Ты сейчас уже взрослый, у тебя, может быть, дети, большие дела легли на твои плечи, но ты хорошо помнишь те далекие времена.
Данила тяжело вздохнул. Он не знал материнской ласки, не сиживал на теплых коленях матери, не напутствовала она его в жизнь. У него были суровое детство и суровая юность.
В отдалении опять пробили часы: мерно, торжественно. Данила приподнялся. Где он слышал эти звуки? Где? И если бы только он знал, если бы знал… Часы были те самые, которые много лет назад, так же, как сейчас, пробили четыре часа, в ту самую минуту, когда отца уводили из дому.
Данила оглянулся вокруг. По-прежнему лунный свет падал в окно. Была тишина. Спали товарищи…
После завтрака Данила и Колбин вышли из дому и по узенькой тропке, проложенной в глубоком снегу, направились к теплице. Все это сооружение стояло на высокой базальтовой подушке, словно гриб на стволе дерева, выступавшей из тела сопки. У подножия каменной подушки пролегла черная лента незамерзающего ручья. С того места, откуда ручеек делал крутой изгиб, шагали деревянные козлы; низенькие у ручейка, возле дома они достигли высоты двух метров и несли на своих спинах дощатые квадратные трубы.
На каменную подушку путники поднялись по деревянной лестнице. Со стороны сопки к теплице, параллельно друг другу, были проложены такие же деревянные трубы, как и к дому. Ученые, не заходя в теплицу, пошли дальше и, поднявшись еще по одной лестнице, очутились на круглой площадке у входа в ущелье. В центре его клубился белый пар и, поднимаясь вверх, оседал на скалах и в виде изморози падал на площадку. Каменные карнизы, расписанные узорами инея, были самой причудливой формы.
— Вы читали «Божественную комедию»? — неожиданно нарушил молчание Колбин. — Не удивлюсь, если увижу чертей…
Его слова потонули в гулких раскатистых звуках. Казалось, что вдоль стен стоят невидимые люди-гиганты и громко переговариваются, сердясь на неожиданных посетителей. Наконец голоса утихли, и в ущелье опять воцарилась мертвая тишина. Но стоило Колбину кашлянуть, как многократное эхо во всех вариантах повторило его голос.
Данила с удивлением рассматривал ущелье. Он его видел на одной из картин в доме. Там, где клубится пар, должно быть небольшое озеро и возле него домик. Взглядом пригласив Колбина следовать за собой, Данила двинулся в глубь ущелья. Скоро они очутились перед небольшим озером. Оно лежало в овальном каменном ложе, неглубокое, прозрачное, как кусок горного хрусталя. Поверхность гладкая, как хорошо отшлифованная мраморная плита, и по ней не разбегаются круги от всплесков рыбы. Озеро, в котором нет жизни! «Не отсюда ли брали герои сказок мертвую воду?» — подумал Данила. Но где же тогда живая вода?
Колбин нагнулся к озеру и сказал:
— Сейчас определим температуру воды.
— Как же вы это сделаете? — с любопытством спросил Данила.
— Простым и древнейшим способом. — Колбин сунул палец в озеро и тут же его выдернул. — Ах, черт!
Рядом раздался звонкий смех. Данила от неожиданности вздрогнул и круто повернулся. Возле домика стояла девушка и, устремив глаза на Колбина, заразительно смеялась. Вместе с ней гулко смеялось ущелье.
Даниле показалось, что в ущелье сразу стало светлее и просторнее. На картине в доме была изображена эта же девушка с синими глазами, которая стоит перед ним с чуть откинутой головой и безудержно хохочет над Колбиным. Данила тоже засмеялся. Девушка медленно перевела взор на него и сдвинула черные брови. Взгляды их встретились. В глазах девушки Данила прочел и удивление, и любопытство, и еще что-то такое, от чего у него сильно забилось сердце.
Колбин, кончив дуть на пальцы, с удивлением уставился на девушку.
— Неужели это ты, Марина? — шагнул он к ней с протянутыми руками. — Здравствуй, дорогая. Ты просто помолодела…
— Вы ошиблись. Я не та, за которую вы меня принимаете, — холодно сказала она.
Из-за сопки вылетел вертолет и приземлился возле дома. Открылась кабина, и оттуда высунулось смеющееся лицо молодого человека.
— Хозяйка, грузи огурцы, — крикнул он и, увидев девушку, приветливо взмахнул рукой: — Цветок Камчатки, здравствуй!
— Я лечу с тобой, — тоном, не допускающим возражения, сказала девушка.
— Сделаем, — весело ответил летчик.
В вертолет втащили несколько корзин со свежими овощами, и девушка легко поднялась в машину.
