На какое-то мгновение мне показалось, будто я увидела кончики пальцев. Прижатые к стеклу, они сползали к нижней части оконной рамы. Однако, подойдя ближе, поняла: это светлая бахрома на абажуре торшера, который прислонили изнутри к подоконнику. Зная, что конюшня тоже забита мебелью, я решила, что услышала мышиную возню. И все же я поднялась по внешней лестнице, чтобы разглядеть получше. Дверь наверху была закрыта или же привалена изнутри чем-то тяжелым, и поэтому я, прищурившись, заглянула в темноту сквозь маленькое окошко.
И тогда я увидела это. Лицо, смотревшее на меня из глубины комнаты. Я шлепнула ладонью по стеклу и вскрикнула, но через секунду поняла, что это такое. Мое собственное отражение в зеркале трюмо, стоявшего рядом с кроватью под балдахином. На мой крик прибежал отец, но, убедившись, что со мной все в порядке, вернулся обратно. Я была рада, что он не стал подниматься ко мне наверх. Следующее, что я смогла разглядеть через грязное оконное стекло, была коробка с продуктовыми пайками с маркировкой «Британская армия».
Я спустилась вниз и снова услышала собачий лай. Затем выглянула за забор в соседний палисадник, чтобы понять, откуда он доносится. Обойдя дом вокруг, я увидела отца. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел себе под ноги. Я подошла ближе, но он так ничего и не сказал про отсутствие Сьюки и Фрэнка. Конечно, когда мы только пришли сюда, он постучал в дверь и вот теперь стоял и ждал, как делал уже не раз. Отец искал ее везде; он уже приходил к этому дому раньше, приходил один. Спустя минуту он достал карандаш и что-то написал на обратной стороне конверта. Отец всегда носил с собой пачку перетянутых резинкой конвертов. Я не успела прочитать написанное, потому что он бросил конверт в почтовый ящик.
– Алло? – это был мужской голос, басовитый и грубоватый. Я сижу на диване в гостиной. Телефон только что перестал звонить, и трубка прижата к моему уху.
– Алло? Кто это? – говорю я.
– Питер Маркхэм. Кто вы? – Теперь слова слышны более отчетливо; правда, мужчина как будто чем-то недоволен.
Питер Маркхэм. Я знаю это имя.
– Вы сын Элизабет? – спрашиваю я.
– Да, имя моей матери – Элизабет. Что вам нужно?
– Неужели я набрала номер вашего телефона? – спрашиваю я.
– Конечно, это вы позвонили мне. – Он что-то неразборчиво бормочет себе под нос; кажется, чертыхнулся. – Что вы хотите?
– Возможно, Элизабет просила меня позвонить вам, – произношу я.
– Просила вас? Почему? – удивляется он. – Откуда вы звоните?
– Не знаю, – отвечаю я. – Должно быть, это что-то важное.
Убираю трубку от уха и делаю паузу, чтобы подумать. Мои пальцы сжимают трубку так сильно, что пластмасса хрустит. Когда я видела Элизабет? И зачем она просила позвонить? Не помню.
Кладу трубку на подлокотник кресла и перебираю бумажки у меня на коленях. Телефонный номер Питер Маркхэма, список покупок и рецепт суфле из крыжовника. Где-то вдалеке настырно рокочет автомобильный мотор, как муха, бьющаяся о стекло, как воспоминание, угнездившееся где-то на краю сознания. Я беру трубку и подношу ближе к свету лампы очередной листок. «Где Элизабет?» Мне становится нехорошо.
– Она исчезла, – громко говорю я.
В трубке слышен треск от его дыхания.
– Кто это? – спрашивает Питер. Его голос звучит неприятно и резко.
– Меня зовут Мод. Я подруга… Элизабет, – отвечаю я. – У меня есть ваш номер, и я немного беспокоюсь за вашу мать.
– Какого хрена, в разгар ночи!
Смотрю на часы над газовым камином. Три часа. Это не дневное время.
– Извините, – говорю я. – Я сейчас неважно себя чувствую. О боже, еще раз извините. Я больше не буду вам докучать. Пока с Элизабет будет все в порядке.
Голос в трубке звучит сдавленно и сонно.
– Я уже разговаривал с вашей дочерью. С мамой все в порядке. Я сейчас положу трубку, хорошо?
На другом конце линии раздается щелчок, и наступает долгий пульсирующий сигнал. Он положил трубку. Я быстро беру ручку и пишу: «Сын Элизабет говорит, что с ней все в порядке. Сказал по телефону «какого хрена», – добавляю я, не уверенная в том, почему это показалось мне важным.
Осторожно кладу телефонную трубку на место. Ловлю себя на том, что думаю о миссис Уиннерс. Я уже много лет не вспоминала о ней. Она была первым человеком на нашей улице, у кого появился телефон. Телефонный аппарат был красивым и массивным, с деревянной полированной подставкой. Она так гордилась им и всегда становилась у окна, когда «телефонировала», чтобы все могли ее видеть. И если вы проходили мимо, махала рукой и показывала на трубку – разговариваю, мол. Она по малейшему поводу приглашала людей к себе и предлагала воспользоваться аппаратом, и я была удивлена тому, как много всего миссис Уиннерс могла выяснить по телефону. Не только новости о ее семье – она постоянно рассказывала о своей кузине из Торки и сестре из Донкастера, – но о жизни в городе, соседях, о войне. Казалось, что по телефону можно узнать все, и я всегда задумывалась о том, с кем она беседовала и как она только запоминает всю эту информацию. Иногда я приходила домой из школы и заставала ее на кухне вместе с мамой. Они пили чай и обменивались сплетнями, а я сидела рядом и слушала, снова и снова наполняя по маминой просьбе их чашки.
Я откладываю в сторону мои записи и завариваю себе чай. Я делаю это не очень часто, потому что чай нередко бывает коварен. Но на этот раз я помню, что надо сделать: сперва подогреть воду, а потом бросить в фарфоровый заварочный чайник три ложки заварки. Поскольку чай предназначен мне одной, я уношу его в гостиную и ставлю на кофейный столик, затем грею о чайник ладони. Пар поднимается вверх и касается моего подбородка. Ощущение это ни с чем не сравнимое, до боли знакомое, но я забыла, с чем оно связано. Пытаюсь не двигаться, надеясь вспомнить, но на память мне приходит лишь то, как отец кидает что-то в стоящий снаружи мусорный бак.
Я принесла в гостиную стеганый чехольчик для заварочного чайника. Его мне подарила Элизабет, но я им никогда не пользовалась. Он кажется мне уродливым, и я опасаюсь, что клочки ваты из него попадут в чашку. Не хотелось бы пить чай, превратившийся в густое варево из ваты. Стеганый чехольчик самой Элизабет – почти такой же, но я точно помню, что у моей подруги никогда не было в чае ваты.
– Я уже выпила весь избыток ваты, – призналась она как-то раз. – И теперь она застряла где-то в моих внутренних органах.
Я завариваю для нее чай каждый раз, когда прихожу к ней домой, и она напоминает мне о том, как это делается, если я вдруг забуду. По ее словам, для нее это непозволительная роскошь, потому что она слишком слаба и ей самой не удержать в руках даже чайник для заварки. К ней приходит социальная работница и иногда делает ей чай. Но эти работники вечно куда-то торопятся, так что она успевает выпить не больше одной чашки, а налить себе новую после их ухода уже не может. И, конечно, Питер ничего для нее не делает. Просто когда очередной раз навещает ее, то выкладывает на стол покупки и уходит.
По словам Элизабет, он обычно почти не разговаривает с ней и большую часть времени проводит в другой комнате, в кухне или в теплице. Сын злится на то, что она безвылазно сидит в доме весь день и что просит его с ней побыть. А недавно Элизабет сообщила мне еще кое о чем. Она пожаловалась, что Питер говорит ей неправду. В доме начали пропадать вещи, и он стал ей лгать. Жаль, что я не запомнила подробностей. Снова перебираю свои записки.
«Сын Элизабет говорит, что с ней все в порядке». Почему-то я не чувствую уверенности. Беру стеганый чехольчик, надеваю его на заварочный чайник и аккуратно расправляю. Мне наплевать на вату. Сейчас почти четыре часа утра, и я в любом случае не буду пить чай.
В следующие после исчезновения Сьюки дни мы перестали есть и пить. И почти не разговаривали. Родители в моем присутствии хранили молчание, но однажды я подслушала их разговор, когда они думали, что меня нет рядом и я их не смогу услышать. В нем несколько раз упоминалась полиция.
