Для начала, когда мы вместе завтракали за столом, уставленным фруктовыми соками, сырами и ветчиной, Густаво старался вытянуть у меня скандальные признания, касающиеся моего прошлого. Вновь возник неизбежный вопрос о том, чего стоят в постели австралийские мужчины. Густаво, по крайней мере, отозвался о моих соотечественниках не так уничижительно, заметив благосклонно, что смотрел австралийский футбол на бразильском ТВ и ему понравилось. Он задавал вопросы о семье и антиквариате, видимо, с целью определить мою социальную принадлежность, я же сообщала о себе только правду, голую и неприукрашенную.
Несмотря на первый всплеск восторга, Кьяра сразу же невзлюбила Каса Амарела. Как-то вечером после моего переезда она зашла меня проведать, осмотрела салон и произнесла:
— Как все это вульгарно! — После чего резко развернулась и ушла.
Густаво помолчал оскорбленно, потом отвел меня в сторону и спросил:
— Что это за ужасная женщина-хиппи?
Понятно, что их отношения после этого были натянутыми. Я раз-другой устраивала ужин, во время которого итальянка и бразилец сидели за столом вместе, однако разговор не клеился, и напряжение не проходило. Кьяра не могла смириться с «бестактной демонстрацией богатства», а Густаво были определенно не по душе ее буйные растрепанные волосы. Взаимная неприязнь заставляла обоих при встрече пускаться в крайности: Густаво в присутствии Кьяры позволял себе провокационно-снобистские высказывания, а Кьяра не оставалась в долгу и из-за отсутствия книг в доме в глаза назвала Густаво «писклявым лицемером». Кое-как мне удалось разрядить обстановку, заявив, что здесь, по крайней мере, никто и не принадлежит к пресловутому (и жуткому) среднему классу. Ну, то есть кроме меня.
Для такого общительного человека, как Густаво, я представляла интерес, как новая книга, да еще и на непонятном языке. Он был оптимистом и жизнелюбом с невероятно богатой фантазией, к тому же не обзавелся детьми, которые разочаровали бы его.
— Итак, дорогая моя, чем же вы занимаетесь в Рио?
— Я здесь просто проездом. Предполагала задержаться на месяц.
— Прелестно. Вам чай с лимоном?
— Нет, спасибо.
— Конечно да. Непременно. Англичане пьют именно так.
— О… Тогда, да, наверное.
— Итак, о вашей семье?
— У меня два брата, сестра и…
— Нет, я не о том. Ваша родословная.
— Ммм… Ну, вроде наполовину немка, наполовину англичанка, капелька шотландской крови. Мой отец работает… ну, типа в консалтинговой компании, но на самом-то деле он из фермеров.
— О! Владелец ранчо. Fasendeiro, как мы здесь их называем.
— Ну, не то чтобы ранчо, скорее ферма. Не таких масштабов, как здешние кофейные плантаторы…
— Дочь фазендейро… — перебивает он мечтательным тоном.
— Это не совсем, не вполне фазенда, я же говорю, просто небольшой участок…
— А где именно?
— Я из Австралии, но последние пять лет прожила в Англии.
— Так в вас течет кровь английских аристократов.
— Не совсем… австралийцев вообще-то не вполне можно назвать аристократами в вашем понимании, но…
— Но ваша-то семья происходит из поместного дворянства?
— Нет, не…
— Прошу вас, дитя мое. В оправданиях нет нужды.
Я замолкаю. У него округляются глаза.
— Ваша бабушка была английской баронессой, ведь так? — На его лице читаются испуг и напряженное ожидание.
— Да.
Только через неделю, обнаружив, что по бразильскому телевидению идет мыльная опера, или novella, — как раз про дочь фазендейро, сбежавшую из Рио, где ее пытались выдать замуж по расчету, — я до конца осознала, насколько богатой фантазией был наделен Густаво, решивший сделать из меня сериальную героиню во плоти. Он даже вознамерился подобрать альтернативного жениха для фантомной невесты, то есть для меня, среди своих знакомых знаменитостей — пока, как он выражался, «моя юность не потускнела».
В саду, где мы чистили ножичками свежие манго прямо с дерева и кормили Торре с ложечки нежным паштетом из утиной печенки, Густаво просвещал меня насчет тонкостей бразильской культуры. Ни в коем случае не выходите из себя; ни в коем случае не обсуждайте публично, если увидели кого-то с кем-то где-то (не считая супругов и родственников); ни под каким видом не сознавайтесь в неверности (зачем же будить спящую собаку?) и улыбайтесь, ради всего святого, дорогая. Никому в Бразилии не нравятся унылые девицы из Средневековья.
Временами мне и впрямь казалось, что я живу в мыльной опере (Густаво напоминал крестного отца, я тянула на героиню — наивную простушку, а Кьяра была злодейкой).
— Как вы, моя драгоценная? — спросил Густаво через пару недель после моего переезда, когда я проснулась наутро после ночи, проведенной в Лапе с Кьярой и ее ребятами-капоэйристами.
Он помогал уборщице Денизе приводить в порядок дом, а из проигрывателя неслась бразильская версия «Памяти» из мюзикла «Кошки». Любимой музыкой Густаво была опера, если же он все-таки опускался до музыкальных банальностей, то по строго ограниченному списку — мюзиклы Эндрю Ллойд Веббера, группа «Queen» и любой исполнитель композиции «Не могу жить (если это жизнь без тебя)».
— Здорово, — ответила я, вспомнив музыкантов, игравших под белыми арками Лапы, уличных мальчишек, шумно требовавших, чтобы мы приняли их в свою компанию, и ритм барабана, под который в темном круге кружили и вращались двое парней в белом, похожие на призмы ослепительного света.
— Вы танцевали на балу-у-у? — лениво протянул он.
— Да нет, какой это бал… — Я была немного озадачена. — Я гуляла с Кьярой…
— Бал… Как чудесно! Надеюсь, там были красивые мужчины, шампанское, и музыка, и икра? — продолжал он с мечтательной улыбкой.
— Я была в Лапе, Густаво.
Его передернуло от отвращения.
— Ну и ну.
Он представил-таки меня эксцентричному кружку своих знакомых из высшего общества, объяснив, что я — наследница огромного скотоводческого хозяйства в Австралии («У них почти миллион кенгуру!») и сбежала из дому, потому что отец-олигарх оказался тираном и решил выдать меня замуж насильно. Преподанный мне курс деликатного поведения в обществе, где все неверны, оказался слишком кратким, и я вломилась в их компанию, как слон в посудную лавку, — так что Густаво только успевал убирать с моего пути драгоценные вазы династии Мин. Я совершила все классические ошибки, какие только может совершить невежа англосакс — интересовалась у людей, чем они зарабатывают на жизнь, всех со всеми перепутала, — но кариоки снисходительны и великодушны, так что я была прощена. Войти в светский кружок Густаво оказалось для меня не такой уж сложной задачей, отчасти потому, что на самом деле он не был настоящим высшим обществом, но главным образом по той причине, что все были основательно пьяны.
В Рио говорят, что население этого города составляют четыре социальных класса — бедные, очень бедные, скорее бедные и богатые. Австралию называют страной антиподов, а вот в Бразилии, как однажды написала в письме домой переселившаяся сюда австрийская принцесса Леопольдина, «все вверх тормашками». Туристам и путешественникам это ощущение хорошо знакомо.
Австралия — страна равных возможностей со средним доходом на душу населения 33 тысячи американских долларов. В Бразилии среднедушевой доход составляет три с половиной тысячи долларов, и даже эти ничтожные деньги распределяются настолько неравномерно, что страна не может выбраться из последней десятки в рейтинге ООН по показателям социального неравенства.
Что до меня, то я проводила все больше времени с «упадочным классом», этим своего рода чистилищем в стороне от торного пути, ведущего к реальному богатству и власти. «Скорее бедные», которым удалось вытащить себя за уши и приподняться чуть выше плинтуса, возбужденно общались с «богатыми», катящимися вниз по наклонной плоскости. Встречи со «скорее бедными» не таили для меня опасности — они относились к тому типу людей, которые непонятно почему благоговеют перед иностранцами. В их среде не задавали каверзных вопросов типа «а в каком заведении ты училась?» и не прислушивались к твоему акценту. Школа в Кабраматте[26] или САСШД «Редлэндс»,[27] Итонский колледж[28] или средняя школа Брикстона[29] — они не видели никакой разницы, все едино. Но дело не только в этом, «скорее бедные» вообще были довольно ограниченными. В отличие от английского высшего общества — там вам зададут две дюжины вопросов об английской истории, лорде Байроне и архитектуре Флоренции, прежде чем допустить просто в бар на этой их чертовой Кингз-Роуд, — для вхождения в бразильское высшее общество ничего не нужно, кроме денег, бесстыдно выставляемых напоказ, да пары кожаных туфель. Что касается «богатых» — из тех, кто проматывает родительские состояния и распродает семейные реликвии, чтобы оплатить счета в барах, — они обычно были слишком пьяны, чтобы разбираться, из Челси я приехала или из Шарльвилля.
