флот.
Пользуясь речью Коули в качестве прикрытия, Титженс писал: «И вот теперь нас косит смерть…» А попутно говорил лейтенанту Хочкиссу:
– В клубе-столовой найдете сколько угодно маленьких, грязных засранцев из Гламорганшира, которые надираются до поросячьего визга, склонившись над страницами «Парижской жизни»… Подойдите к любому из них, по вашему выбору, и спросите…
И стал писать дальше:
«Мы знаем, что такое мука,
Но все ж, друзья, какая скука…»
– Вы наверняка считаете, что это трудно! – сказал он Макензи. – Как же, как же, вы ведь набрали рифм на целую похоронную оду философа-гробовщика… – Затем повернулся и вновь обратился к Хочкиссу: – Спросите любого П. Б. Вы знаете, что такое «П. Б.»? Нет-нет, это не придурочный болван… П. Б. – это Постоянная база, так же называют и служащих на ней офицеров, ни на что не годных… И спросите его, не хотел бы он доставить новобранцев в Байель.
В дежурку набивалось все больше медлительных, нескладных солдат, беспорядочно шаркавших ногами. Они громоздили на полу свои холщовые мешки и протягивали в не знавших грамоты руках небольшие раскрытые книжечки, время от времени их роняя. Снаружи доносился непрекращающийся, то нарастающий, то опадающий хор голосов, которые сливались то в раскат хохота, то в угрозу. Потом интонации смешивались, образуя фугу, напоминавшую рокот накатывающих на прибрежные скалы морских волн. И Титженсу вдруг показалось, что в этой жизни человек удивительно замкнут в себе… Он сел и быстро нацарапал строку: «Всей этой жизни круговерть… В каждом из нас еще есть дух… Нам не нужна пустая лесть… Для нас всего важнее честь… Все остальное тлена пух… И больше никаких парадов…» А потом сказал Хочкиссу, что по его убеждению ни один офицер Постоянной базы не ответит ему отказом, потому что сначала устроит в вагоне первого класса головокружительную пирушку, а потом еще получит за этих новобранцев премию и внеочередной отпуск… Если же кто и возразит, то пусть лейтенант назовет ему, Титженсу, его имя, и тот не преминет включить этого человека в дополнение к приказу…
К ногам Титженса уже прихлынула бурая волна народа. Невероятные трудности, с которыми столкнулись даже те, кто вел самую что ни на есть простую жизнь… Рядом с Титженсом стоял рядовой Логан, раньше служивший в Двадцать седьмом Иннискиллингском пехотном полку, что для канадца выглядело более чем странно… Еще более странным казалось то, что до войны у него был то ли молочный магазин, то ли ферма в Сиднее, то есть в Австралии… Человек, неизменно превращавший чувства в проблему, веселый, как и положено в Двадцать седьмом, говорящий как кокни, словно этот говор был предметом особой гордости жителей Сиднея, и напрочь разуверившийся в стряпчих. Но при этом без остатка доверявший Титженсу. Он был белокур, держался всегда прямо, а цифры на его одежде сверкали, как золото. Из-за его плеча выглядывал глуповатый малый с орлиным носом и кожей цвета кофе с молоком – полукровка, в жилах которого явно текла кровь ирокезов или тускарора, – прислуживавший в Квебеке какому-то врачевателю… У него имелись свои проблемы, но понять его было трудно. За ним стоял малый с очень смуглой кожей, румянцем на щеках, свирепым взглядом и ирландским акцентом, выпускник университета Макгилла, преподававший в Токио языки и предъявлявший претензии к японскому правительству… А потом множество других лиц, выстроившихся в колонну по два, змеившуюся вокруг дежурки… Они напоминали собой пыль… облако пыли, затмевающее при своем приближении весь небосвод: каждый со своими нелепыми проблемами и тревогами, даже если других они ими и не грузили… Бурая пыль…
Чтобы быстро нацарапать последние шесть строк сонета, несколько разъяснявших весь его смысл, Титженсу пришлось заставить подождать бывшего рядового Иннискиллингского полка. Общий его смысл сводился к тому, что когда ты попадаешь на передовую, то хвастаться, как на традиционно дорогих похоронах, там уже не приходится. Можно сказать так: никаких цветов по принуждению… И больше никаких парадов!.. Кроме того, за этим занятием Титженсу пришлось одновременно втолковать героическому шестидесятилетнему ветеринару не стесняться отправиться в Гламорганширскую клуб-столовую, дабы отыскать там нужного человека. Гламорганширцы с удовольствием одолжат ему, Титженсу, офицеров Постоянной базы, если тем больше нечем будет заняться. Лейтенант Хочкисс мог поговорить с полковником Джонсоном, которого отыщет в клубе-столовой, тем более что за ужином тот будет пребывать в прекрасном расположении духа. Сей благожелательный, приятный во всех отношениях пожилой джентльмен непременно оценит рвение Хочкисса отправиться на фронт не просто так, а с определенной миссией. Еще лейтенант мог предложить полковнику посмотреть его коня по кличке Шомберг, отвоеванного у гуннов на Марне, у которого напрочь пропал аппетит… И тут же Титженс добавил:
– Только не лезьте к Шомбергу со своими профессиональными знаниями. Я и сам на нем езжу!
Он швырнул свой сонет Макензи, который, теряясь на фоне сбившихся в кучу рук и ног цвета хаки и встревоженных лиц, обеспокоенно пересчитывал французские деньги и сомнительного вида жетоны… Какого дьявола этим людям хотелось получить на руки наличность, причем порой довольно большие суммы, потому что канадцам платили в долларах, потом конвертируя их в местные деньги, если через час или около того их выведут строиться? Но так канадцы поступали всегда, и их счета неизменно пребывали в невероятно запутанном состоянии. У Макензи имелись все причины для озабоченности. Вполне возможно, что к концу вечера он не досчитается пятерки на непредвиденные расходы, а то и больше. И если он жил только на жалованье да при этом еще содержал жену, не чуравшуюся всяких сумасбродств, то его испуг был вполне законным. Но тем хуже для него. Титженс приказал лейтенанту Хочкиссу прийти к нему в дежурку рядом с клубом-столовой, чтобы поговорить о лошадях. Он и сам кое-что знал об их болезнях. Хотя, разумеется, чисто эмпирически.
Макензи посмотрел на часы:
– Вам понадобилось две минуты и одиннадцать секунд. При том условии, что это действительно сонет… Читать я его еще не читал, потому что переложить на латынь здесь не смогу… У меня нет ваших непревзойденных способностей заниматься одиннадцатью делами одновременно…
Очередной солдат, с вещмешком и небольшой книжкой в руке, с тревогой на лице вглядывался в цифры под локтем Макензи. А потом пронзительным голосом американца вклинился в разговор, заявив, что он не забирал четырнадцать долларов семьдесят пять центов, когда они стояли лагерем на Трасне в Олдершоте.
– Сами понимаете, – обратился Макензи к Титженсу, – сонет я не читал. И на латынь переложу его в клубе-столовой за оговоренное время. Не хочу, чтобы вы решили, будто я тайком прочел его, чтобы потом хорошенько подумать.
