а что ей, несчастной, остается? Только плакать. Подумала и на этот раз действительно с жестокостью Лисы потребовала у Аистихи второго птенца.
— Вот так неплохо, — и режиссер вздохнул.
Давно не шел снег, с балконов все счистили, а на крышах и на деревьях снег почернел от дыма, и Самая вечером у себя дома, стоя у окна, долго смотрела, как брызгает грязь из-под колес троллейбусов и автомашин.
— Тебе когда-нибудь хотелось, — спросила она вдруг Фатьму, не поворачиваясь, — выйти ночью погулять по улицам, когда снег только выпал и все кругом белым-бело? — Она спросила и опомнилась, испугавшись собственных слов: ведь так можно затронуть самые, как говорится, тайные струны в душе Фатьмы, которых никому нельзя трогать. И она виновато посмотрела на дочь.
Фатьма сидела за столом, готовила уроки на завтра и тоже подняла на нее глаза.
— Прямо уж гулять. У меня, ты знаешь, сапожки — только и гулять по снегу!
Самая сначала даже не поняла ничего, но потом сообразила, что это речь идет о сапожках Фатьмы.
— А что, — спросила она озабоченно, — с твоими сапожками? Протекают?
— Да не протекают, но они детские. Все носят модные, и только я в детских сапожках и в детском пальтишке.
Самая хотела было возразить, что они вовсе не детские, но промолчала. За окном шел по лужам автобус, и она вспомнила снова свежий снег несколько дней назад, даже почувствовала его запах. Фатьма уже очень выросла, а она стареет; почему снег так быстро превращается… И прервала себя — очень это «умный» вопрос.
— Я тебе куплю такие сапожки, — пообещала она, — что все рты раскроют.
— Да? — У Фатьмы лицо просияло, и она даже взглянула на свои ноги под столом — как будто уже надела эти новые сапожки.
Самая, улыбаясь, сказала:
— Завтра я тебе принесу билеты, отдашь их Гюнай, пригласишь от моего имени ее родителей.
Фатьма вспомнила про «Лису и аистят» и откровенно расстроилась:
— Правда, всего два дня осталось до девятого… Мама, ты опять будешь, — спросила она, — в костюме Лисы?
— Да, конечно! — И как будто назло кому-то, Самаи громко начала ей описывать — Такой роскошный костюм для Лисы сшили — просто прелесть! Хвост такой пушистый, загляденье! Вот такой величины! — Она развела в стороны руки и показала длину лисьего хвоста, потом посмотрела на дочь и замолчала.
Наконец Фатьма подняла на нее глаза.
— Зачем тебе, мама, зачем тебе их приглашать? — Она умоляюще посмотрела на мать и добавила: — Они в жизни в театры не ходят. Не любят они театр. Я ни разу не слышала, чтобы они говорили о театре…
Самая приложила руку к лицу, как будто у нее болел зуб, потом поняла последние слова дочери: родители Гюнай просто не способны оценить искусство, — и улыбнулась.
— Ну что ж, не любят и не надо.
У Фатьмы словно огромная гора свалилась с плеч.
— Ну да, мама! Правильно.
А девятого декабря с самого раннего утра опять повалил снег, и весь город был снова засыпан свежим белым снегом.
Самая уже давно забыла, какая у нее по счету премьера, но просто никогда в день ее премьеры не шел такой снег.
Поэтому с радостным ожиданием в сердце она пришла в театр, выслушала последние наставления режиссера, последние просьбы автора, получила у администратора билеты, заказанные несколько дней назад для Фатьмы и Гюнай, вернулась домой и увидела, что Фатьма принарядилась и ждет ее, стоит у окна, смотрит на улицу, на белый, сверкающий снег.
— Какой снег, а! — сказала Самая.
— Да, очень красиво, мама.
И Самая улыбнулась:
— Вот тебе билеты для тебя и Гюнай.
Фатьма взяла билеты, повертела в руках, как будто видела их впервые в жизни, и сказала:
— Знаешь, мама… Гюнай хотела сегодня в кино пойти. Мама, ты знаешь…
И Самая поняла, что сейчас в этот зимний снежный вечер, когда стоит она перед своей дочкой, красавицей Фатьмой, сейчас главная ее задача в жизни — взять себя в руки. Однажды в спектакле она играла Медвежонка, и этот Медвежонок, когда ему было очень плохо, всегда говорил себе: «Возьми себя в руки, Медвежонок! Медвежонок, возьми себя в руки!»
— Ну что ж, пусть идет в кино. И ты, если хочешь, пойди с ней.
— Правда? — Фатьма не знала, что делать от радости. — Правда? — Потом кинулась — ребенок есть ребенок! — к матери, поцеловала ее в одну щеку, в другую, торопливо сняла с вешалки в коридоре пальто и, одеваясь перед трюмо, сказала: — Завтра я сама приду тебя смотреть, одна. Я знаю, ты сыграешь замечательно, в газетах похвалят…
И снова, что-то вспомнив, она обернулась к Самаé:
— Мама, а в газете дадут фотографию?
Самая улыбнулась:
— Откуда мне знать?
И Фатьма отвела глаза.
— Не знаю, почему не дают в газетах твой портрет вот так, в своем платье. Пусть так дадут, а?..
— Хорошо, — сказала Самая, — я не позволю, чтоб меня фотографировали в костюме Лисы. — Она разрешила и это последнее сомнение дочери — больше никто не узнает, что мать Фатьмы играет Лису, потом так же будет с Зайцем, и с Козой, и с Джейраном…
— Правда, не позволишь?!. — Фатьма снова бросилась к матери и расцеловала ее — она была совсем счастлива! — Ну у кого есть такая мама, а! — гордо сказала она и сама себе ответила: — Ни у кого!
В этот зимний снежный день спектакль прошел очень хорошо.
В лес прилетела старая добрая Ворона и раскрыла Аистихе козни Лисы, она растолковала ей, что Лиса не может спилить такой толстый дуб.
И, когда Лиса пришла требовать третьего, последнего, аистенка, Аистиха с Вороной накинулись па нее, и Лиса, вертя своим пушистым огромным хвостом, в таком страхе бросилась вон из леса, что все зрители — и дети, и взрослые, пришедшие с детьми, — зааплодировали; в зале поднялся шум, и все засмеялись, а режиссер и автор были очень довольны.
Потом занавес снова открылся, и Лиса, и Аистиха, и ее птенцы, и старая Ворона — все вышли на авансцену.
Самая поклонилась зрителям, помахивая огромным пушистым хвостом.
Она знала, что на улице сейчас падает снег, она чувствовала запах снега, и ей вдруг показалось, что в зале сидят Фатьма и Гюнай, и мать и отец Гюнай, и она сыграла не Лису, а Гертруду.
Самая посмотрела в зал и поклонилась на этот раз только им.
Зрители были довольны — козни Лисы раскрылись, А сердце Самаи пронзила боль, отчаянье, как будто только что она сыграла не Лису, а Аистиху.
Сердце Самаи пронзили
