Читаем без скачивания Одна жизнь - Федор Кнорре

Послышалось спокойное позвякивание связки ключей. Помахивая единственной рукой, через фойе неторопливо шел Виктор.

Все бросились его расспрашивать. Он пожал плечами, удивленно оглядывая взволнованные лица.

- Да что вы, товарищи? Действительно, белые, оказывается, получили французские танки. Неожиданным образом пустили их против наших. По этому случаю сейчас с Соборной площади будут выступать рабочие отряды на фронт. Это ничего, товарищи, это бывает...

Над толпой перед зданием исполкома покачивались выгоревшие красные знамена. Красноармейская часть в походном снаряжении стояла без строя, смешавшись со штатскими; люди курили, переговаривались с провожающими. Как водится, чего-то ждали, и никто толком не знал, чего...

Леля, шаг за шагом, пробралась к самым ступеням подъезда исполкома, прислонилась к колонне и стала наблюдать за красноармейцем, сидевшим на ступеньке с надкусанным яблоком в руке. Тесно к нему прижавшись, рядом сидела молоденькая жена (это уж сразу видно было, что жена) и, не отрываясь от широкого веселого лица мужа, любовалась им неотрывно, ненаглядно. Приоткрывшиеся, точно в полузабытьи, ее губы то и дело начинали жалобно кривиться, и она совсем уже готова была запричитать в голос, но муж сейчас же властно притягивал ее к себе и насильно совал в рот яблоко. Она, сердясь, отворачивала лицо, но он не отставал, и в конце концов она против воли все-таки откусывала и, сдерживая всхлипывания, жевала и начинала смеяться сквозь слезы.

Старательно и неровно шагая, на площадь вышел рабочий коммунистический отряд в штатских костюмах, подпоясанных ремнями.

Солдат повернули лицом к исполкому, и на балкончик о железной витой решеткой вышел человек с винтовкой в руке. На нем, как и на других, был ремень с тяжелыми от патронов подсумками и черные брюки, заправленные в носки. Он сказал коротко о положении на фронте, о внезапно появившихся французских танках, о бежавшем попке и о том, что надо добиться перелома на фронте. Кончив речь, он спустился вниз, вышел через крыльцо и встал в строй, рядовым. Это был председатель исполкома Аколышев.

После него, поправляя низко повязанный платок, на балкон вышла высокая старая женщина и схватилась за перила. Она тихо сказала какое-то слово, откашлялась и, опять торопливо поправляя и только все больше сбивая на сторону головной платок, протяжно крикнула:

- Товарищи! Что ж это у нас делается? А, сыночки!..

Она протяжно кричала, поворачиваясь на все стороны. Ветер то подхватывал, то уносил в сторону ее голос, тоскливый и угрожающий, гневный и требовательный. Леля плохо слышала, а потом и позабыла слова, которые она говорила, запомнила только этот будоражащий душу звук голоса, запомнила, как женщина ударила кулаком по железной перекладине перил, платок у нее совсем съехал набок, и тогда она сорвала его с головы, и ветер подхватил и растрепал седые волосы; запомнила, что, когда она кончила, стоявший у нее за спиной военный махнул рукой, показывая, что говорить не будет, хотя видно было, что он ждал своей очереди. Оркестр заиграл "Интернационал", а потом сразу впереди запела команда "Шаа-агом!..".

Какие-то женщины, выбравшись из толпы, подбежали и пошли рядом с солдатским строем.

Вместе с редеющей толпой провожающих Леля пошла за уходящей колонной, постепенно отставая. На углу она совсем остановилась. Мимо потянулись патронные двуколки, длинные повозки с ящиками, полевые кухни и в самом конце крытые защитным брезентом повозки Красного Креста, за которыми шли девушки с нарукавными повязками.

Они прошли, улица опустела, а Леля так и осталась стоять на углу с опущенными руками. "Они ушли, - думала она, - а я осталась. Я пропускаю, может быть, самое важное, самое решающее мгновение моей жизни. Мое участие в борьбе, где решается судьба революции... Боже мой, как это смешно и жалко изображать, как тебя убивают на сцене, и падать, правильно подогнув ногу, и произносить заученные красивые слова под звуки "Марсельезы", когда в это время люди уходят туда, где сражаются и умирают по-настоящему, и все так просто и буднично: много пыли, выгоревшие знамена, и потные от жары лица, и оркестр, тот самый, что играет по вечерам в городском парке. Они ушли, и пыль уже улеглась, а я должна возвращаться в театр и буду себе мазать щеки и подводить глаза, приклеивать парик, а они в это время, наверное, будут идти в атаку у переправы..."

Она услыхала быстро нараставший грохот тяжелых колес по булыжнику и дробный цокот копыт, обернулась и поскорей отошла на тротуар, пропуская артиллерийскую упряжку, рысью догонявшую колонну.

Сотрясая мостовую, с оглушительным громом, заставляя дребезжать стекла в окнах, прокатилась пушка, за ней вторая, и Леля увидела Колзакова верхом на рослой гнедой лошади.

Она ужаснулась, что он может проехать мимо, даже не заметив ее. Но он сдержал лошадь, пережидая, пока прогромыхает пушка и зарядный ящик, и подъехал к ней.

- Ну вот и пятница, да? - неуверенно улыбаясь, сказала Леля.

Сдерживая одной рукой лошадь, которая дергала повод, пританцовывая на месте и мотая головой с белой звездочкой на лбу, он низко нагнулся с седла и переспросил, что она сказала. Узкая улица вся еще тряслась и гремела так, что слов не было слышно.

Он что-то ей тоже кричал, и она, тоже не разобрав ни слова, беспомощно развела руками. Тогда Колзаков нетерпеливо ткнул рукой в воздух, куда-то показывая: она посмотрела, сначала ничего не увидела и не поняла. Какая-то старушка помахала ей зонтиком и сухо кивнула.

Колзаков усмехнулся, утвердительно кивнул и отпустил повод все время рвавшегося вдогонку за своими коня.

"Вот и все, - думала Леля, - вот и все. Уляжется пыль - и все. А мне идти домой - они ушли, а мне тащиться обратно..."

Старушка, махавшая ей зонтиком, незаметно подошла и бесцеремонно потормошила ее за рукав кофточки.

- Вы что задумались? Это мой муж, Денис... Вы сейчас зайдете за книжками? Вы что, не поняли? Он просил вас отнести в библиотеку книжки. Он не успел вернуть. Денис, познакомься, это знакомая Колзакова, Леля.

Леля заметила, что Денис был в русской рубашке, вышитой необыкновенно кривыми, кособокими петушками. Они поздоровались, и Леля догадалась спросить:

- А это вы собирались его провожать с цветами?

- Ну, в шутку. С цветами встречают победителей. Вот когда они вернутся - пожалуйста! Идемте, я вам отдам его книжки.

- А вы уверены, что победят? - спросила Леля, на ходу присматриваясь к старикам.

- Что они победят?.. Ну конечно... Денис ведь историк, милая. Для того, кто знает историю, это ясно - революция в России должна победить. Я не уверена, что это будет для нас лично так уж хорошо... право, не знаю, не могу сказать. Но они победят, правда, Денис?

- Несомненно... Несомненно...

- Вот видите?.. А ты покормил Улю? Конечно, позабыл. Идемте, идемте. Он опять забыл покормить утенка. Мне приятно с вами поговорить, ведь он нам рассказывал про вас.

Они поднялись на горку и вошли во дворик с единственным деревом и очень маленькими огородными грядками. Из большого деревянного ушата с водой, до половины врытого в землю, вывалилась толстая утка и с кряканьем заковыляла по дорожке им навстречу.

- Несчастное создание, бедная малютка, тебя забросили, тебя не кормят, это жестоко, но не будь такой назойливой, скотина, не лезь под ноги, - на ходу говорила старушка, отталкивая утку острым носком сморщенной туфли. Вы знаете, как это происходит? Старая культура приходит в упадок, костенеет, вырождается, и тогда на смену являются варвары, не обижайтесь, это не обидно, люди с новой кровью и идеями, сильные, жизнеспособные. И они побеждают, всегда, в любом учебнике истории это написано. И тогда наступает период легкого варварства, все зарастает лопухами. Кажется, что старая культура погибла безвозвратно, но оказывается - ничего подобного, наоборот, культура получает новый толчок к развитию и поднимается на новую ступень... Так и теперь будет. Меня огорчает этот период лопухов, так не хотелось бы, чтобы все зарастало. Но лопухи неизбежны, через них надо пройти, и тогда будет все хорошо... Вот входите сюда, в переднюю... - И пропустила Лелю впереди себя в дверь, откуда пахнуло сырыми после мытья крашеными полами.

В тесной столовой стояло пианино, а над круглым столом висела керосиновая лампа с зеленым абажуром. В дешевой раме на стене Везувий дымил, как паровоз, даже старые обои вокруг рамы, казалось, были закопчены этим дымом.

Занавески были спущены, и в квартирке стоял безветренный, прохладный сумрак, приятный после уличной жары, пыльного ветра и слепящего южного солнца.

- Ужасно хлопотно держать утку. Денис ее выменял на базаре на шесть крахмальных воротничков и пепельницу с фигурой Мефистофеля. Но она была такой маленькой и жалкой, что нам пришлось ее выкармливать, а теперь она уже стала своя, у нее есть имя - Уля, она к нам привязалась, и этому нет конца, она очень прожорлива, а проживет десять лет, и нет никакого выхода... А вот в этой комнатке у нас обитал Колзаков. Вот и его книги, вы знаете, без него как-то тут опустело. Мне даже жаль, что я ему делала так много замечаний. Знаете, я очень рада за Колзакова, что у него такая знакомая. Он нам очень-очень много про вас говорил.