— Нам собрание не нужно! — закричал Марушко. — Мы хлеба хотим!
— Матросу положено восемьсот грамм на день, — настаивал кочегар. — Положите их на стол.
— Как вы разговариваете?! — одернул его Иван Кузьмич.
— Здесь не армия! — дерзко уставился на капитана Марушко. — На губу не посадишь!
— Надо будет — посажу, — жестко оборвал его капитан.
— Сажай! Сам-то поел досыта, побрился с одеколончиком, выспался. А мы щетиной обросли. Гляди. — И Марушко провел ладонью по небритой щеке.
— Я ем то же, что и все, — с трудом сдерживая готовый прорваться гнев, ответил Иван Кузьмич и подумал: “Вот чем ты перетянул людей на спою сторону!”
— Ничего! — Щучий рот Марушко растянулся в злой улыбке. — Вам не хватит за общим столом, так и в каюту принесут…
— Чего болтаешь? — неожиданно вмешалась повариха. — Зря тебя, паразита, из тюрьмы выпустили. Поспешили.
— Слыхали! — Марушко обернулся к выжидающе притихшим товарищам. — Горбатимся, калечимся круглые сутки. И нас еще попрекают!..
Оборвала его резкая трель судового звонка.
Все замерли.
— Тревога! — негромко произнес капитан. — По местам!
Тяжело дыша, пробежал он проход, рубку и выскочил на открытое крыло.
Над траулером кружили три самолета: большой и два поменьше. Солнце уже скрылось за горизонтом. Небо на востоке потемнело. В последних закатных лучах боевые машины казались красными. Не верилось даже, что на красных самолетах… враги.
И, словно отвечая на сомнения Ивана Кузьмича, крайняя машина отвалилась от строя. Слегка накренившись, она плавно разворачивалась на траулер.
В два прыжка Иван Кузьмич оказался в рубке. Не отрывая взгляда от самолета, он положил руку на холодную рукоятку машинного телеграфа.
В мертвой тишине рубки очень четко прозвучал шепот третьего штурмана:
— Торпедоносец.
Иван Кузьмич стиснул холодную рукоятку. Почему-то вспомнилась дымящаяся папироса рядом с белыми пальцами Бассаргина.
Самолет стремительно приближался. Вот он выровнялся. Лег на боевой курс. Капитан скорее угадал — по тому, как дернулся в воздухе самолет, — чем увидел, как от фюзеляжа отделилась торпеда.
— Лево руль! — крикнул он.
И рывком отвел от себя рукоятку машинного телеграфа.
Широкая черная стрелка скользнула по циферблату на “Самый полный”.
“Ялта” круто сворачивала направо. Слева на темном море появился пенистый бурун. Быстро приближался он к носу траулера.
Пальцы капитана стиснули оконный поручень: стиснули с такой силой, что концы их побелели.
Медленно, до жути медленно заворачивала “Ялта”. Казалось, что судно стоит на месте, слегка переваливаясь с боку на бок…
След торпеды показался у носа траулера. Мгновение! Секунда. Еще секунда. Бурун появился справа от носа.
Второй самолет круто снижался на “Ялту”,
“Истребитель!” — отметил про себя Иван Кузьмич и облегченно вздохнул.
Встречая врага, яростно залился над рубкой пулемет, заглушил рев пролетающей над судном машины.
Резко обожгло лежащую на поручне кисть левой руки. Иван Кузьмич отдернул ее, но взглянуть на рану не успел. У форштевня и левее рубки взметнулись высокие курчавые всплески. Бомбы!
И снова нарастает тугой басовый гул. Снова заходит самолет.
Страшной силы удар тряхнул траулер. Нос его подскочил высоко над морем и тут же зарылся в волну.
На палубе кричали:
— В машинное ударила!
— Тонет, тонет! Гляди, тоне-ет!
— Бей пожарную тревогу!
Иван Кузьмич оцепенел. Он ничего не мог понять. Кто тонет? Где пожар? И почему одни голоса звучат на палубе тревожно, почти отчаянно, а другие радостно?
Капитан не видел из рубки, как истребитель, сбросив бомбы, пронесся низко, почти над мачтами. И вдруг он вздрогнул, словно ударился о невидимое препятствие в воздухе и, потеряв и без того незначительную высоту, шлепнулся брюхом о воду; подскочил, ударился еще раз и еще и слился с темным морем. Остальные два самолета устремились на помощь к подбитой машине.
“Спешат спасти пилотов”, — понял Иван Кузьмич и посмотрел на залитую кровью кисть.
Внизу послышался характерный свист стравливаемого пара. Судно быстро теряло ход.
Иван Кузьмич подскочил к переговорной трубке, связывающей рубку с машинным отделением. Вытащил из блестящего медного раструба пробку. Дунул в него.
— Кочемасов слушает.
— Докладывай.
— Бомба ударила небольшая, весом примерно…
— Куда ударила? — перебил капитан. — Какие повреждения?
— Бомба пробила подзор и разорвалась на фундаменте машины.
— Короче.
— Я не стану перечислять повреждения. Их много…
— Не надо, — снова перебил капитан. — Проверьте и доложите; можно исправить машину в море, самостоятельно?
— Нечего и проверять, — ответил старший механик. — Машина разбита. Люди тушат пожар.
— Ясно. — Лишь сейчас Иван Кузьмич заметил стелющийся по палубе дым и закрыл медной пробкой раструб переговорной трубки.
Он увидел в дверях запыхавшегося, красного Корнея Савельича с потертой кожаной сумкой с красным крестом в вытертом белом круге.
— Некогда мне, некогда! — отмахнулся здоровой рукой капитан. — Судно горит! — и выбежал из рубки.
КАТАСТРОФА
Корней Савельич нагнал капитана на открытом переходе, ведущем из надстройки в радиорубку. Протесты Ивана Кузьмича, даже его гнев, не действовали на старого фельдшера. Корней Савельич повидал на своем веку всяких пациентов. И, когда капитан попробовал высвободить раненую кисть из его рук, он грубовато прикрикнул.
— Я спешу больше вас. Может, меня раненые ждут.
Иван Кузьмич стиснул зубы и притих.
В густеющих сумерках с перехода невозможно было разобраться в том, что происходит на палубе. Прежде всего бросилась в глаза черная пробоина над машинным отделением. Из нее вырывался дрожащий столб теплого воздуха. Матросы окатывали из шлангов радиорубку и прилегающие к машинному отделению стены надстройки. Взрыв свалил дымовую трубу, и она закрыла проход на корму.
— Эй! Кто там на корме? — не выдержал Иван Кузьмич. — Руби бакштаги! Трубу за борт!
Возле трубы появились два матроса. Послышались удары, лязг металла о металл.
Из дыма неожиданно вынырнул Анциферов. Легко взбежал он на переход. Протирая тыльной стороной кисти красные слезящиеся глаза, всмотрелся в сторону кормы.
— Кончай поливать радиорубку! — закричал он. — Навались на трубу, пока никого не придавило.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
