Король опять расцеловал Екатерину и, очень довольный, сказал ей на прощание:
— Матушка, мы с вами так хорошо понимаем друг друга!
Затем Генрих вернулся в свои покои. Там уже толпились его фавориты и придворные. В свите короля Гиза очень не любили и охотно злословили по поводу появления в Шартре крестного хода с надменным герцогом во главе.
Д'Эпернон позволил себе намекнуть королю:
— Сир, стоит Вашему Величеству пожелать…
— Что пожелать, герцог?
— Мы такую облаву устроим!.. Охота на крупную дичь… Достаточно приказать Крийону закрыть городские ворота, а остальное я беру на себя…
Д'Эпернон действительно готов был «взять на себя все остальное», как он выразился. Этот вельможа, тративший денег больше, чем король, обожавший роскошь, удовольствия и празднества, был человеком редкостной отваги, способным на дерзкие, безрассудные поступки. О его смелости ходили легенды… впрочем, он действительно был любимцем Фортуны. Через несколько лет, спасаясь от ареста и королевского гнева, он сбежит из Парижа в Ангулем. Но горожане восстанут против него, и на герцога устроят облаву: забаррикадировавшись в одиночестве в собственной спальне, д'Эпернон выдержит тридцатичасовую осаду, ранит или убьет сотню нападавших и выберется из ловушки живым и невредимым.
Вот каков был человек, дававший советы Генриху III. Д'Эпернон не задумываясь пронзил бы шпагой всех, кто явился из Парижа в Шартр, — от Гиза до Жуайеза.
Но король был истинным сыном Екатерины Медичи, и, как он сам сказал, они с матушкой прекрасно понимали друг друга. Если нужно, он, не колеблясь, хватался за оружие, однако же любому оружию предпочитал хитрость. Генрих не стал слушать д'Эпернона, приказал поставить в соборе Шартрской Богоматери двенадцать свечей, дабы умилостивить Деву Марию, и заявил, что пора идти в ратушу.
Д'Эпернон пожал плечами и прошептал на ухо Крийону:
— Вот увидите, по вине короля нас всех тут перережут, кого пораньше, кого попозже. Одолжите-ка мне, приятель, пятьдесят ваших солдат, и я сам наведу порядок в городе! Король пошумит, пошумит и успокоится, зато мы будем спасены, да и Его Величество тоже!..
Крийон, похоже, заколебался, но тут к нему обратился Генрих:
— Что же ты, мой храбрый Крийон? Приказывай… Пора!
Крийон вытащил шпагу и крикнул:
— Эскорт Его Величества!
А сам взглядом дал понять д'Эпернону, что, будучи солдатом, может выполнять только приказы короля. Через десять минут Генрих в окружении свиты двинулся к ратуше. Солдаты Крийона живым заслоном стояли между королем и толпой на тротуаре. Люди за спинами рейтаров провожали короля враждебными взглядами — ни одного приветственного крика, ни одной улыбки. Зловещая картина!..
— Слушай, д'О, — обратился к своему спутнику неугомонный д'Эпернон, — чуешь, чем пахнет?
Д'О принюхался и, не чувствуя подвоха, ответил:
— Пахнет новыми духами, что Руджьери составил специально для Его Величества. Поистине чарующий запах, никогда не встречал подобного… Руджьери — великий искусник, не правда ли, сир? — обратился д'О к королю.
Генрих улыбнулся и расправил складки пропитанного духами плаща, а д'Эпернон мрачно заметил:
— А, по-моему, тут пахнет предательством!
Генрих побледнел, нахмурился, и рука его скользнула к рукояти шпаги. Король словно хотел сказать: «С предателем я разберусь!» Но ничего не произошло, Его Величество благополучно прибыл к ратуше и устроился на троне, воздвигнутом для него в парадном зале. Придворные встали у подножья трона. Крийон расставил своих людей по всему залу — всякое могло случиться! Затем Генрих III приказал впустить депутацию от Парижа.
Гиз, похоже, сделал все, чтобы усыпить бдительность короля. Все силы герцога — и солдаты, и сторонники Лиги, и дворяне — собрались за городскими стенами. Герцог был уверен, что в ратуше ничего не произойдет: ведь Жак Клеман должен был нанести удар Генриху III только у входа в собор. Тотчас после аудиенции в ратуше Гиз собирался выйти из города и присоединиться к своим сторонникам. После этого оставалось лишь дождаться условного сигнала: двенадцать ударов соборного колокола, если Валуа мертв, и шесть ударов — если покушение на короля закончится неудачно.
Итак, глава Католической Лиги вошел в зал шартрской ратуши в сопровождении лишь нескольких горожан, которых возглавлял Менвиль.
Увидя, сколь невелики силы противника, король с облегчением вздохнул, а д'Эпернон ехидно ухмыльнулся. Придворные тут же захихикали.
Герцог спокойно прошествовал через весь зал. Он шагал гордо и величественно и, остановившись у трона, склонился в низком поклоне.
— Дорогой кузен, — любезно обратился к Гизу король, — похоже, между мной и моими добрыми парижанами возникли некоторые разногласия. Я узнал, что вы взяли на себя труд донести до меня жалобы и прошения моих подданных. Говорите же без страха, ибо я готов выслушать любые пожелания. Король должен внимать голосу своего народа.
— Конечно, сир, — ответил Гиз, — а аристократия должна поддерживать короля, ибо он — первый дворянин государства. Именно поэтому, сир, я остался в Париже, желая убедить горожан в необходимости переговоров с Вашим Величеством. Этим моя роль и ограничивается. Я счастлив, что мне удалось уговорить парижан помириться с королем, но не мне решать, на каких условиях будет заключен этот мир…
Слова герцога, исполненные скромности и сдержанной гордости, произвели самое благоприятное впечатление на королевскую свиту. Однако д'Эпернон продолжал ухмыляться, а лицо Генриха III оставалось совершенно бесстрастным.
Депутаты от Парижа поклонились в знак согласия со словами Гиза. А король произнес:
— Говорите же, господа, я готов выслушать вас.
Из группы горожан выступил вперед человек, которого Генрих сразу же узнал:
— Вот как? Значит, от имени горожан будете говорить вы, господин де Менвиль?
Говорить и впрямь поручили Менвилю, хотя вообще-то он больше привык убеждать противника шпагой или кинжалом, чем словом.
— Если на то будет согласие Вашего Величества, я начну, — произнес Менвиль.
— Прошу, сударь.
Посланец парижан гордо выпрямился:
— Сир, я имею честь передать вам прошение от имени господ кардиналов, принцев, дворянства и горожан Парижа, а также от имени других городов, объединившихся в союз ради защиты католической веры.
Король содрогнулся, почувствовав в этих словах скрытую угрозу. Требования к нему выдвигались уже не от имени парижан, а как бы от всего королевства, включая прелатов, аристократию и даже простолюдинов. Их волю и выражал здесь Менвиль.
— Итак, каковы же будут просьбы? — холодно поинтересовался король.
