Резкий, отрывистый и страшный треск винтовочного выстрела прозвучал, казалось, совсем рядом. Стреляли на голос, очень точно. Бедняга Краслав вдруг завертелся на месте, как часто бывает при попадании в голову — и грохнулся на камни. Однако, неожиданно поднявшись, — из головы черным ручейком бежала кровь, — он выкинул руку куда-то в направлении ручья и закричал чужим, деревянно-скрипучим голосом:
— Гляньте, гляньте, она плачет!
Горлом у мальчишки хлынула дымящаяся розовая пена, и он, упав снова, быстро и часто задергался.
Все услышали уже знакомый звук — щелканье камешков, только на этот раз — частый и еще более быстрый, кто-то убегал вверх по осыпи.
Гоймир начал стрелять первым и, кажется, сразу же попал, но и другие били туда же, вспарывая туман кипящими следами трасс. Что-то с шумом покатилось по осыпи, горцы бросились на звук.
Уткнувшись лицом в щебень, под низом осыпи лежал, раскидав руки и ноги, хобайн — мертвый, как камни вокруг, в него попали не меньше десятка пуль, и сверху, от того места, где он упал, тянулись быстро размываемые дождем кровавые следы. Рядом, мокро поблескивая вороненым стволом, валялась снайперская винтовка — такая же, вспомнил Олег, как у убитой им в Древесной Крепости девчонки.
— От своих отбился, надо стать, — сказал Гоймир, — вытропил нас, следил, а тут мы вышли — не удержался... Что тебя понесло?!
Олег замер, неверяще глядя на Гоймира. До него не сразу дошло, что тот его фактически обвиняет в гибели товарища!
— Ты хочешь...— медленно начал он, но Резан хмуро перебил:
— Будет, Гоймирко. Глупство это.
Неизвестно, что и кто сказал бы дальше, но подошедший Йерикка сообщил:
— Краслав мертв.
Спорщики сразу замолкли, уставившись себе под ноги. Смерть Краслава была до совершенства нелепой — пуля, пушенная в тумане на звук, только потому, что мальчик не вовремя заговорил.
— Пошли, нечего на дожде стоять, — нарушил тишину Йерикка.
Все разом, посмотрели на невидимое небо. Надо же, а они и перестали замечать, что идет дождь... Молча и неспешно двинулись к стоянке.
Йерикка задержался возле закинутого плащом тела. Олег остановился тоже, пиная камешки ногой.
— Умер сразу, — глухо сказал Йерикка. — Не знаю, как он еще разговаривал...
— Эрик, — начал Олег, — неужели...
— Нет, — ответил Йерикка, поправляя плащ на пробитой голове Краслава.
— Что? — удивился Олег.
— Ты ведь хотел спросить, не виноват ли в смерти Краслава? Нет, не виноват. Это просто пуля.
— Утешение, — вздохнул Олег, глядя на мокрый плащ, тяжело облепивший лежащее тело. Там, где лицо, плащ поблескивал, промокший не от воды, а от крови. — Знаешь, Эрик, я дома часто не делал разных мелочей, которые мне поручали родители. Лень было. Хочешь скажу, почему? Я был уверен, что это все равно сделают за меня. А здесь мы делаем вещи, о которых я и помыслить не мог. И не жалуемся, потому что никто за нас этого делать не станет. Ни-кто...
Йерикка кивнул, но вид у него был отсутствующий, и Олег не понял — его словам кивал Йерикка, или каким-то своим мыслям. А рыжий горец внезапно сказал:
— Желя... помнишь, Краслав все талдычил, что слышит крики?
— Ну?
— Он слышал, как кричала его Желя, — ответил Йерикка. Олег недоуменно посмотрел на него, но Йерикка предельно серьезно продолжал: — Карна перерезала нить Огнивы. Желя это почувствовала и закричала. А Краслав ощутил, так бывает.
— Да ну, — только и смог сказать Олег.
— Говори, что хочешь, — торжественно и непреклонно заявил Йерикка. — Помнишь, он кричал еще, что видит, как она плачет? Это ведь он уже ОТТУДА кричал.
Олегу сделалось не по себе, и он возразил:
— Попадет бронебойная в башку, еще и не такое увидишь...
Но Йерикка только покачал головой. Он больше не был расположен об этом говорить...
...АКМС Краслава с подствольником взял себе Морок.
* * *
— А жрать охота, тупиком Перуновым клянусь, — вздохнул Богдан.
— Заткнись, а? — попросил его Олег. Есть хотел и он, причем так, что живот просто-таки непрерывно ныл тупой болью.
— Замолкните все, — приказал Гоймир. — Я-то не меньше вашего хочу!
Олег, выбирая место, куда поставить ногу на мокрой осыпи, вдруг подумал, что и он сам, и остальные здорово изменились. Раньше они чаще шутили, подкалывали друг друга, мечтали, болтали на разные темы, не касающиеся войны... Последнее время они воевали, спали, ели и шли. Шли — больше всего и молча. А если говорили — то о еде и войне. Или ругались по мелочам внезапно и зло, вспоминая старые обиды, которые, если подумать, и одного-то чиха не стоили. И даже учебные схватки вдруг превращалась в настоящие поединки со злыми выдохами и ударами, выворачивающими кисти.
Трофейную рацию пришлось бросить — они не знали, что в чете Горда один парень, поссорившись с лучшим другом из-за места у костра, зарубил его ударом меча. И тут же, осознав сделанное, бросился на меч сам...
Еще несколько чет были вынуждены уйти из зоны боев — люди оказались предельно измотаны, больны от усталости... Чету Гоймира спасали от чего-то подобного сразу несколько обстоятельств: личный пример и твердое руководство Гоймира, настойчивая жесткость Йерикки, полное хладнокровие Олега в любых обстоятельствах, талант Гостимира. И все-таки, оглядываясь и осматривая лица друзей, Олег отмечал, что с них сошла значительная часть человеческого.
«Так вот что самое опасное, — думал Олег. — Война стирает с человека... самого человека. Наверное, не всякая война, а именно такая. Непрерывная... Род и все боги, пусть никто и никогда не оценит того, что мы сделали, пусть о нас вообще забудут, но если после всех этих мук мы еще и ПРОИГРАЕМ!.. Над этим можно будет посмеяться вдосталь. Жаль, что в здешнем пантеоне нет никого вроде Локи[30] — это было бы по его ведомству, а то Кощей больно серьезен для такого прикола...»
Оценивая свои чувства, он приходил к выводу, что перестал бояться смерти. Причем — не как раньше, когда он слабо представлял себе, что это такое. Познакомившись с нею довольно близко во всей ее неприглядности, он не начал ее бояться. Скорей — гордился тем, что идет октябрь, они уже столько отплясывают трепака с Белой Девкой — и живы. И сражаются. А значит — враг не движется вперед. Только это могло иметь значение.
«Скольких же я убил? — подумал Олег, взглянув вверх. Попытался подсчитать — не получалось. Не вспоминались ни лица, ни обстоятельства.— Наверное — много. И никого не могу вспомнить.» Зато припомнилось другое — как в одной книжке ему попалась строчка из дневника известного в прошлом детского писателя Гайдара, деда горе-экономиста из нынешних. Дед — его звали Аркадий — тоже начал воевать в четырнадцать лет. А уже в его взрослом дневнике была эта строчка: «Вспоминались люди, которых я убил в детстве.» Может быть, и он когда-нибудь вспомнит... если останется жив.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
