– Ну как?
Что мог ответить доктор? Медицина никогда еще не претендовала на всемогущество, но разве объяснишь это взбалмошным бабам? Прунскваллер расточал улыбки и заверял герцогиню, что делает все, что только в его силах, а в душе ругал настырную даму самыми последними словами. Больше всего эскулапа раздражала ее манера поведения – она задавала вопросы о здоровье мужа откровенно безразличным тоном. Уж молчала бы, тут лицемерное приличие ни к чему, думал доктор с ожесточением, приготовляя очередную порцию успокоительного для пациента. Иногда Прунскваллера одолевала шальная мысль – почему, собственно судьбе было угодно поразить лорда Гроуна? Тот вел вполне благопристойный образ жизни, к людям относился хорошо и никогда их не унижал. В отличие, кстати, от его супруги. Уж лучше бы она… И тут же Альфред Прунскваллер отгонял ужасную мысль – как известно, не желай другому того, чего не желаешь себе. И все-таки – как бывает иногда несправедлива судьба.
Даже Кора и Кларисса, не проявлявшие интереса к жизни Горменгаста, и те почувствовали неуловимую тревогу, которая словно витала в воздухе. Разумеется, близнецы восприняли это как чьи-то попытки сжить их со света и вообще замкнулись в четырех стенах. Ирма Прунскваллер, растянувшись в горячей ванне, делала бесконечные мрачные предположения. Что случилось? Несомненно, Горменгасту грозит беда, и все это чувствуют. Только вот что было предвестником этой беды, что было источником мрачных ожиданий, что?
Словом, каждый воспринимал тревогу по-своему, но в одном обитатели замка были едины – жизнь вдруг резко изменилась, и изменилась к худшему. При встрече люди сдержанно приветствовали друг друга и тут же опускали глаза в пол – никто не хотел начинать разговоров на отвлеченные темы, потому что понимал – других тревожит то же, что не дает покоя и ему. А обсуждать свои страхи – только усиливать их.
Так, в страхах и напряженном ожидании, кончился день рождения Титуса и наступил вечер. Горменгаст превратился в мрачную громаду, позади которой высилась другая громада – гора.
Кто-то из обитателей Горменгаста задумался – испытывают ли жители предместья эту же необъяснимую тревогу? Проверить это было почти невозможно, поскольку любой придворный, даже самый что ни на есть последний, считал ниже своего достоинства якшаться с «грязными дровосеками». Во всяком случае, с высоты замка предместье казалось таким же, каким было всегда – хмурым и скучным. А что насчет тревог, так они никогда не покидали квартала резчиков по дереву. Именно туда и въезжала сейчас на лошади закутанная в темное женщина.
Если бы кто встретился наезднице по дороге, наверняка ужаснулся бы, взглянув на ее лицо. Это лицо выражало такую отчаянную безысходность, отчужденность от окружающего мира, что его смело можно было бы именовать лицом смерти. Иногда лошадь замедляла шаг и останавливалась, и женщина шептала несколько слов и слегка проводила ладонью по шелковистой шкуре животного. Лошадь снова двигалась вперед – чтобы остановиться через несколько десятков шагов.
Но оставалось уже немного – у околицы предместья женщина спешилась и сказала лошади:
– Тебе пора назад. Вернешься к хозяину. Заодно он будет знать, что я благополучно добралась до места. Иди же.
Но лошадь почему-то не тронулась с места. Подумав, женщина звучно хлопнула в ладоши возле морды животного. Лошадь испуганно отшатнулась, а потом, повернувшись, мелким шагом затрусила обратно. Женщина наблюдала, как она удаляется, все дальше и дальше, пока совсем не скрылась в темноте.
Проводив лошадь, Кида повернулась к домам и вдруг услышала голоса. Так и есть – собралась толпа, ее заметили, в ее сторону даже тычут пальцами.
На мгновение происходящее показалось женщине нереальным. Не сон ли это? Услужливая память подсказала, что она уже на месте – во всяком случае, если это был сон, то очень яркий, сумевший вобрать в себя каждую деталь. И эта толпа…
Хотя рано или поздно это все равно должно было случиться. Не вечером, так днем, ночью – какая разница. В душе Кида не испытывала ни страха, ни отчаяния, хотя наверняка знала, что встретят ее неласково. Пусть делают, что хотят. Страшнее того, что было, уже не случится.
Кида подняла руку и, словно во сне, поправила выбивавшийся из-под темного покрывала локон. «Я должна выносить ребенка, – сказала Кида себе самой, и собственный голос показался ей далеким и чужим, – и только тогда могу спокойно сказать, что все действительно закончилось. Родится ребенок, и я стану свободна. Свободна от него. И он будет свободен от меня. Я могу со спокойной совестью заснуть. Заснуть навечно».
Нахмурившись, Кида решительно зашагала в сторону предместья. Справа мрачной тенью высился Горменгаст, в котором жил выкормленный ею Титус. Скоро она даст жизнь другому маленькому человечку, чтобы потом точно знать – жила она не зря.
ПОДГОТОВКА К ВЫСТУПЛЕНИЮ
Двенадцать месяцев пролетели незаметно. Титусу пошел второй год. Поговаривают, что именно в этом месяце в сознании ребенка закладывается заряд агрессивности, если эта агрессивность процветает вокруг ребенка. В случае с Титусом это не так чтобы сильно, но проявлялось.
Конечно, Титус Гроун не сможет вспомнить этих дней, когда станет взрослым человеком. Да и кто может с определенностью вспомнить, что повлияло в детстве на формирование его личности?
А пока юный герцог делал отчаянные попытки научиться ходить. Цепляясь за стены и мебель, мальчишка падал, но снова поднимался и шевелил непослушными ножками.
Нянька наблюдала за попытками питомца и радовалась – мальчик спокойный, падает, но не плачет. Волновало няньку только то, что Титус почти не улыбался.
По коридорам Горменгаста теперь часто разносился дробный стук клюки Барквентина – сын Саурдаста старался поспеть всюду, к неудовольствию многих обитателей замка. Новому архивариусу до всего было дело, он поучал всех, кого не лень, отчего многие затаили против него неприязнь.
Впрочем, что бы там ни говорили, а со своими новыми обязанностями старик справлялся отлично. Лето выдалось жаркое, и Барквентин, роясь в старинных книгах, узнал, что и зима будет суровой, а потому нужно запасаться дровами. Об этом он не преминул сообщить главному истопнику, который отвечал и за заготовку дров. Тот, рассердившись на вездесущего секретаря, пообещал отправить в печь его костыль.
А жизнь между тем шла своим чередом. Отцвели сады, наливались соком на ветках плоды.
На речке копошились в вонючем песке насекомые, прохлаждались птицы, прилетевшие сюда на водопой или в поисках съестного.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
