Миссис Фосдик ерзала на месте, так ей не терпелось заговорить.
— Некоторые считали, что она с первыми холодами воротится, а она так и не воротилась, — сухо закончила миссис Тодд.
— А говорят, мужчины нелюбопытны, — презрительно фыркнула миссис Фосдик. — Да в ту осень вода возле Мусорной Кучи так и кипела от парусников! Раньше никогда не считалось, что это рыбное место. Многие выдумывали предлоги, чтобы пристать к берегу воды напиться, пока не подошла туда лодка, полная людей, а она вышла к ней навстречу и очень достойно и спокойно сказала, что ей было бы приятнее, если бы воду они стали брать на Черном острове или где-нибудь еще, а ее оставили бы в покое, разве что случится что-нибудь совсем уже непредвиденное.
Но был там один человек, который любил ее сызмальства. Он бы на ней женился, если б тот, другой, не стал ему поперек дороги, не заговорил с ней первым, а теперь он подходил к ее острову до рассвета, делал по пути крюк перед тем, как начать рыбачить, и бросал узелок на зеленый склон перед домом. Его сестра мне рассказывала, что удивлялась, как заботливо он отобрал разные нужные вещи, без каких женщина чувствовала бы себя обездоленной. Он вставал в лодке и смотрел, и видел, что весь день узелок лежал в траве нетронутым. Там были и другие лодки, ловили макрель. Но на следующий день с раннего утра его подарок исчезал. А он не загордился и однажды привез ей целый тюк всяких вещей, которые накупил в Портбенде; а когда наступила весна, доставил ей курочку с цыплятами в хорошенькой клетке. Много старых друзей помнили тогда про Джоанну. Но после первого года или двух все стали мало-помалу забывать о ней. Люди, вы знаете, жили тогда очень просто, — продолжала она, помолчав, потому что вязание ее в этот момент потребовало большой сосредоточенности.
— А остров большой? — спросила я. — Как она там зимой управляется?
— Акров тридцать, наверно, вместе со скалами, — отвечала миссис Тодд, очень серьезно вступая в этот разговор. — В бурю там нигде не укрыться от соленых брызг. Да, безвылазно жить там — радости мало. Но каждый остров чем-нибудь да приметен, у этого на южной стороне есть укромный заливчик, где водятся отменные устрицы, и большие кучи мусора защищают от ветра маленький домик, который построил ее отец, когда еще был совсем молодым. Говорят, что раньше там стоял другой дом, бревенчатый, и под ним был естественный погреб в скалах. Отец ее жил там по нескольку дней, и держал на якоре маленькую шлюпку и складывал в нее устриц, а когда она наполнялась — отвозил устриц в Портленд. Говорят, торговцы всегда хорошо платили ему, до того отменны были устрицы. Джоанна приезжала и подолгу гостила у него. Они всегда были друзьями, и она хорошо знала, какая там жизнь. Плавника там, надо думать, прибивало достаточно, а вся северная часть острова заросла хилым ельником, так что топлива у нее всегда хватало. Она очень любила работать в огороде, и в то первое лето взрыхлила там маленькое поле и сняла неплохой урожай картошки. Рыбу ловить она, конечно, умела, ну и моллюски всякие, и омары. В безлюдном месте у моря всегда можно хорошо прожить, а подальше от берега с голоду умрешь, если, конечно, ягоды не поспели. Ягод у Джоанны там было много, во всяком случае ежевика была, и росли кое-какие полезные травы. Раз я как-то побывала там, еще до того, как она туда сбежала, и помню отлично, что полыни там видимо-невидимо, а это неспроста: видно, какие-то люди еще до Тоддов там селились. Ведь полынь хорошо на обжитых местах растет, и думаю, что и там кусты полыни были вроде как надгробия. И котовник тоже любит обжитые места.
— Но мне что интересно узнать, — перебила ее миссис Фосдик. — Скажи-ка, Олмайра, где добывала она дрожжи — тесто ставить, из чего мастерила одежду, когда старая сносится, или там сумки разные, какие всякой женщине нужны?
— А как же без гостей? — подхватила миссис Тодд. — Джоанна была из тех, кто любит друзей. Долгие зимние вечера там, наверное, были так тоскливы!
— У нее были куры, — напомнила миссис Фосдик, мысленно обозрев эту печальную ситуацию. — Овец она не захотела держать после того первого сезона. Когда июньская трава сходила, пасти их было негде, и когда она в этом убедилась, то просто видеть не могла, как они страдают. А куры там прижились хорошо. Я помню, как-то весной проплывала на лодке, и там перед домом у нее стояли клетки на солнышке.
— Сколько времени прошло до того, как вы поехали туда со священником? Вы ведь были первые, кто ступил на тот берег повидать Джоанну.
Я в это время размышляла о прежних временах, когда допускалась такая степень личной свободы и такое добровольное отшельничество. Сердечное разочарование заставило бедную Джоанну Тодд поступить совершенно в духе средневековья. Женщины сдвинули свои стулья и говорили без умолку, словно забыв, что их слушают.
— Бедная Джоанна! — повторила миссис Тодд и печально покачала головой — есть, мол, такие вещи, о которых и говорить невозможно.
— Я назвала ее дурой, — объявила миссис Фосдик решительно, — но я жалела ее тогда, а теперь жалею еще больше. Другой священник, из тех, что проповедовал бы забвение себя и как идти к людям, чтобы излечиться от собственных бед, мог бы ей очень помочь, но пастор Диммик был не таков; человек доброжелательный, но не красноречивый. В то горькое время Джоанна, вероятно, не знала, чем себе помочь, и все, что она надумала, — это сбежать и спрятаться.
— Мама говорила, что не понимает, как Джоанна могла жить, когда не о ком заботиться, и надо самой себе готовить, и себя, беднягу, ублажать изо дня в день, — сказала миссис Тодд удрученно.
— У нее были куры, — мягко повторила миссис Фосдик. — Не иначе как вскоре они заменили ей людей. Нет, я никогда не осуждала Джоанну, как некоторые. Она очень глубоко чувствовала и просто не могла вынести такое горе. Теперь-то я это все понимаю, не то что в молодости.
— В прошлом для таких людей были уединенные монастыри, — сказала миссис Тодд, как будто, повздорив из-за Джоанны, они достигли теперь счастливой гармонии. Говорила она с какой-то новой открытостью и свободой. — О да, я была только рада, когда его преподобие Диммик предложил мне сопровождать его. Он пробыл у нас еще не очень долго, когда Джоанна покинула дом и друзей. Это было как-то летом, после ее отъезда, а я только той весной вышла замуж. Пастор решил, что следует навестить ее. Она была его прихожанкой и могла пожелать, чтобы он поговорил с ней о ее душе. Я была отнюдь в этом не уверена, но Джоанна всегда мне нравилась; а когда я вышла замуж, мы породнились. Мы с Натаном сговаривались поехать к ней в гости, но ему случай выйти в море представился раньше, чем он ожидал. Он всегда очень хорошо о ней отзывался и, когда в последний раз приезжал домой, ничего не зная о ее переменах, привез ей прекрасную коралловую булавку из какого-то порта на Средиземном море, куда они заходили. И я тогда завернула коробочку в красивую бумагу и положила в карман, и нарвала ей букет мелиссы. И мы отправились.
