делаем. Годами вопим об эксплуататорских условиях работы наших сестер и сиделок, о жалких грошах, которые они получают. И что же? Их по-прежнему эксплуатируют, платят все те же ничтожные гроши. Это только так, первый попавшийся пример. А главное вот что: мы не даем хода нашим пионерам. Доктор Хексем, человек, осмелившийся давать наркоз при операциях костоправа Джарвиса, был в самом начале своей работы исключен за это из списка врачей. Десять лет спустя, после того как Джарвис спас сотни людей, перед болезнями которых оказались бессильны лучшие хирурги Лондона, когда ему пожаловали титул, когда все «светила» объявили его гением, тогда мы пошли на попятный и дали Хексему почетное звание доктора медицины. Но к этому времени Хексем уже умер от разбитого сердца. Я знаю, что в своей практике врача наделал много ошибок, и скверных ошибок. Я о них, конечно, сожалею. Но в Ричарде Стиллмане я не ошибся. И не жалею, что работал с ним. Об одном вас прошу: посмотрите на Мэри Боленд. У нее был туберкулез верхушек, когда ее привезли к Стиллману. Теперь она здорова. Если вы требуете, чтобы я оправдался в моем недостойном врача поведении, так вот оно, мое оправдание, – здесь перед вами.
Он резко оборвал речь и сел. Странный свет появился в глазах Эбби, сидевшего за высоким столом совета. Бун все еще стоял и смотрел на Мэнсона со смешанным чувством. Затем, злорадно подумав, что он во всяком случае довел этого выскочку до того, что тот сам сломал себе голову, он поклонился председателю и сел на место.
С минуту в зале стояло непонятное безмолвие, потом председатель объявил, как обычно:
– Прошу посторонних удалиться.
Эндрю вышел из зала вместе с остальными. Задор его исчез, голова, все тело дрожали, как перегруженная машина. Он задыхался в атмосфере зала. Он не мог видеть Хорнера, Боленда, Мэри, других свидетелей. Особенно нестерпимо было меланхолически-укоризненное выражение на лице адвоката. Эндрю находил теперь, что вел себя как дурак, жалкий дурак, склонный к декламации. Теперь честность его представлялась ему чистейшим безумием. Да, безумием было разглагольствовать перед советом так, как сделал он. Ему не врачом быть, а агитатором в Гайд-парке. Ладно! Недолго еще ему быть врачом, его сейчас вычеркнут из списка.
Он пошел в туалет, испытывая лишь потребность быть одному, и сел на край умывальника, машинально нащупывая в кармане сигареты. Но пересохший язык не ощутил вкуса табака, и он бросил сигарету, потушив ее каблуком. Несмотря на жестокие истины, которые он высказал о своей корпорации несколько минут назад, он чувствовал себя до странности несчастным при мысли, что будет исключен из нее. Он знал, что может работать у Стиллмана. Но не этого ему надо было. Нет! Он хотел вместе с Денни и Хоупом следовать своему призванию, вогнать копье своей идеи в толстую шкуру консерватизма и косности. Но все это надо делать не извне, а внутри корпорации, в Англии это никогда, никогда не удастся человеку вне корпорации. Теперь Денни и Хоупу придется одним управлять троянским конем. Волна горечи затопила душу. Будущее расстилалось перед ним унылой пустыней. Он уже переживал мучительнейшее из чувств – чувство оторванности от своей среды и сознание, что он конченый человек, что это – гибель.
Шум двигавшейся по коридору толпы заставил его с трудом встать. Входя с остальными в зал, он сурово твердил себе, что ему остается только один исход. Не надо пресмыкаться. Только не выказать слабости, ни следа заискивания! Решительно уставив глаза в пол, он не видел никого, не бросил ни единого взгляда на стол там наверху. Все обычные звуки в зале мучительно отдавались в его ушах: скрип стульев, кашель, шепот, даже чье-то ленивое постукивание карандашом.
Но вдруг наступила тишина. Судорожное оцепенение сковало Эндрю. «Вот! – подумал он. – Вот начинается!» Раздался голос председателя. Он говорил медленно, внушительно:
– Эндрю Мэнсон, совет, внимательно рассмотрев предъявленное вам обвинение, а также показания свидетелей, находит, что, несмотря на некоторые особенности этого дела и наше крайне неуместное изложение их, вы действовали с добрыми намерениями, искренно желая поступать в духе закона, требующего от врачей верности высоким идеалам их профессии. Я должен вам сообщить, таким образом, что совет не счел нужным исключать ваше имя из официальных списков.
Одну ошеломительную минуту он не понимал. Затем трепетная радость овладела им. Не исключен! Свободен, чист, оправдан!
Он поднял голову и, как в тумане, посмотрел на членов совета. Из всех лиц, странно расплывавшихся перед его глазами, повернутых к нему, он видел ясно только лицо Роберта Эбби. Сочувствие в его глазах еще больше взволновало Эндрю. Молнией мелькнула уверенность, что это Эбби выручил его. Притворное безучастие мигом слетело с него. Эндрю пробормотал тихо, обращаясь к председателю, но мысленно говоря это Эбби:
– Благодарю вас, сэр.
Председатель сказал:
– Дело считается законченным.
Эндрю встал, его тотчас обступили друзья – Кон, Мэри, потрясенный мистер Хорнер, люди, которых он никогда раньше не видел и которые теперь горячо жали ему руку. Он не помнил, как очутился на улице. Кон все еще хлопал его по плечу, мчавшиеся мимо автобусы странно успокаивали нервное смятение, обычная жизнь улицы будила радость, невообразимый восторг свободы. Он вдруг посмотрел на Мэри и встретил ее глаза, полные слез.
– Если бы они сделали вам что-нибудь худое, после того как вы были так добры ко мне… О, я бы убила этого старого председателя!
– Господи помилуй, Мэри! – закричал Кон. – Не понимаю, чего вы все беспокоились. В ту минуту, как старина Мэнсон заговорил, я уже знал, что он из них вышибет все, чем их начинили!
Эндрю улыбнулся – слабо, радостно, неуверенно.
Они втроем пришли в отель «Музеум» около часу дня. Здесь ожидал Денни. Он пошел им навстречу, серьезно усмехаясь. Хорнер уже сообщил ему новость по телефону. Денни не делал никаких комментариев, только сказал:
– Я голоден. Но здесь есть не стоит. Пойдемте все куда-нибудь. Я угощу вас хорошим ланчем.
Они поели в ресторане «Коннот». Хотя на лице Филипа не было и следа волнения и он говорил больше всего с Коном об автомобилях, ланч вышел очень веселый.
Потом Денни сказал Эндрю:
– Наш поезд отходит в четыре. Хоуп – в Стенборо, ожидает нас в гостинице. Мы можем дешево купить тот дом, о котором говорили. Ну а теперь мне нужно сделать кое-какие покупки. Встретимся на вокзале Юстон без десяти четыре.
Эндрю смотрел на Денни, думая о его дружбе, обо всем, чем ему обязан с той первой их встречи в маленькой амбулатории Блэнелли. И неожиданно поинтересовался:
