— В самом деле, говорили, что вы умерли.
— Я должен был умереть, если бы получил в удел только обыкновенную долю жизни. Но, — прибавил он со страшной улыбкой, — я принадлежу к классу сверхъестественных существ. Все, чего достаточно, для того чтобы убить другого человека, меня возрождает и молодит; не находите ли вы, что я помолодел?
Марии Туше не нравилась эта шутливость, и другие предметы разговора, более серьезные, были бы ей по вкусу в такую минуту. Но под этой саркастической шутливостью она чувствовала неприязнь, угрозу, а со стороны ла Раме угроза имела свою цену.
— Да, — продолжал он, — я железный, медный; если меня можно ранить, то, по крайней мере, нельзя убить. Я этому радуюсь, так как я уже подвергался и буду подвергаться еще стольким катастрофам. Друзья мои радуются также этому.
— Объясните нам это отсутствие и это воскресение, — сказала Мария Туше, ободряя взглядом Анриэтту, пораженную беспокойством.
— Охотно, вам, вероятно, говорили, что я был брошен вместе с умирающими и мертвыми в окно Деревянной башни.
— Говорили, и ваше молчание утверждало нас в этом печальном убеждении.
Ла Раме молчал, он смотрел или, лучше сказать, пожирал глазами Анриэтту.
— Я имел множество причин, чтобы не показываться, — сказал он наконец, — во-первых, и одной этой причины было бы достаточно, я заботился о моем выздоровлении. Падая, я ударился о сваю, высунувшуюся из воды, рана была страшная, для всякого другого смертельная. В продолжение шести месяцев я был почти без ума.
«И теперь это осталось!» — сказали друг другу мать и дочь взглядами.
— Потом, когда я выздоровел, — сказал ла Раме, — я не принадлежал себе. Я должен был думать о великодушной особе, дарившей меня своим покровительством.
— А! вам кто-то покровительствовал, — сказала Мария Туше.
— Неужели вы думали, что я вышел из воды один, с разрубленной головой, — грубо возразил ла Раме. — Конечно, мне покровительствовали действительным и великим образом.
— Все, что вы говорите, — перебила Мария Туше, — возбуждает в нас глубокое участие. Вы знаете, какую дружбу имеем мы к вам.
— Знаю, — сказал ла Раме со странной улыбкой, которая смутила Анриэтту и ее мать, — поэтому я провел в молчании и уединении только строго необходимое время; как только мне позволено было воротиться в Париж, я вернулся.
— Вы воротились сегодня?
— Я был уже здесь несколько раз секретно. О, вы этого не подозревали, а я уже за вами наблюдал!
— Как! — возразила Мария Туше с чувством оскорбленной гордости. — Вы наблюдали?
— Как же! Не естественно ли заниматься людьми, которых любишь, друзьями, о которых сожалеешь?
— Вы ничем не рисковали, если бы показались, месье ла Раме, — сказала мать, закусив губы. — Вы не допустили бы нас считать живого мертвым, а за любезную озабоченность, которую вы имели о нас, мы были бы вам признательны.
— Я не мог, — сухо сказал ла Раме, — и не должен был показываться.
— Ваш покровитель, может быть, скрывается?
— Почти, или, по крайней мере, не скрываясь можно желать остаться в стороне. Вы это знаете, герцогиня не в большой милости при новом дворе.
— Какая герцогиня? — спросила Мария Туше, которая знала хорошо, но хотела показать неведение.
— Герцогиня Монпансье, — отвечал ла Раме с некоторой выразительностью, — моя покровительница.
— У вас знаменитое покровительство, месье де ла Раме.
— Не правда ли? — знаменитое и преданное; я жду от него больших выгод во всех отношениях.
Ударение, сделанное на последних словах, заставило задуматься обеих женщин. Они мысленно отыскивали смысл; ла Раме наслаждался их беспокойством. Разговор прекратился.
— Вам остается сообщить нам, — мужественно продолжала Мария Туше, — или почему вы так долго о нас забывали, или для чего вы вспомнили о нас сегодня?
— А! Вот мы касаемся вопроса, жгучего вопроса, — сказал ла Раме с цинической самоуверенностью.
— Объяснитесь, милостивый государь, потому что я, право, не понимаю ни вашего обращения, ни вашего языка; я знала вас как сдержанного, очень вежливого, скорее послушного, чем свободного с нами.
Она сделала намек на подчиненность, в которой ла Раме жил относительно Антрагов; он принимал это положение, несмотря на свое участие в фамильных секретах.
— Правда, — отвечал он, — что я всегда был скромен и покорен. Тогда я надеялся, я чувствовал мою молодость, я имел терпение и робость. Я говорил себе: придет моя очередь.
Он окончил фразу зловещим хохотом. Анриэтта вздрогнула.
— Если вы признаетесь, что вы уже с нами не таковы, как были прежде, — продолжала мать, — вы, стало быть, обвиняете нас, что мы изменились к вам. Отвечайте на мой вопрос одним словом: зачем воротились вы теперь, а не четыре месяца тому назад.
— Потому что теперь минута благоприятна для моих намерений. Но я уже вам сказал, что я воротился не сегодня.
Говоря таким образом, он устремлял на Анриэтту свой невыносимый взгляд. Пораженная, подавленная, она приняла отчаянное решение.
— Поймите, матушка, — закричала она, сжимая руку Марии Туше, — он хочет сказать, что это он послал графу д’Антрагу вчерашнее письмо.
— Действительно я, — отвечал он равнодушно.
Можно себе представить, какую позу приняли эти обе женщины, услышав объявление войны.
— А! это вы, — прошептала Мария Туше, вся побледнев, — это вы решаетесь на подобную засаду.
— И приходите признаваться в этом здесь, — сказала Анриэтта.
— И подписываете — друг, самое оскорбительное обвинение для чести женщины.
— Никогда искренний друг не оказывал большей услуги.
— Это письмо сплетение лжи и оскорблений.
— Это письмо наполнено истинами, которые я смягчил.
— Месье де ла Раме!..
— Правда ли, что вы были вчера у Замета?
Обе женщины хотели раскричаться.
— Я знал ваше намерение отправиться в улицу Ледигьер, — продолжал ла Раме, — я видел, как вы вошли к Замету. А! Кажется, на это будет трудно дать ответ.
— Если я была у Замета, мой отец и мать знают причину.
— И мы ее одобрили, — сказала Мария Туше со своим царственным достоинством.
— Как это примерно! Вы знаете, что мадемуазель д’Антраг отправилась ухаживать за королем. Вы знаете привычки этой седой бороды, которую преждевременная старость не охладила к греху; вы знаете, что молодая девушка, с которой король говорит два раза кряду, развращена и погибла; вы знаете все это — но ведь это невероятно! Если б вы это знали, вы не одобрили бы.
— Клевета, оскорбление! — вскричала Анриэтта.
