Читаем без скачивания См. статью «Любовь» - Давид Гроссман

Это были последние строки, которые Имярек успел записать, прежде чем силы окончательно покинули его. Он сумел сформулировать эти безусловно верные мысли, но уже не чувствовал в них живительного дыхания. Нескончаемая бесплодная битва осточертела ему. Сделалась отвратительной. Потеряла всякий смысл. Он не видел, ради кого стоило бы воевать. Ради самого себя? Это было уже абсолютно ни к чему — он был мертв. Иначе выражаясь, оказался готов к жизни.

Я поднялся и вознамерился покинуть Белую комнату. Понял, что мне нечего здесь больше делать и нечего искать. Я забыл тот язык, на котором изъясняются в ее пределах. Но и двери я не смог найти: обшарил все стены, прощупывал и выстукивал, долго блуждал вкруговую, но не обнаружил никаких признаков выхода. Стены были прочными и совершенно гладкими, хотя по логике вещей обязана была существовать какая-то возможность бегства, какой-то шанс избавления!

Явился Аншел Вассерман и встал против меня. Как когда-то. Сутулый, сгорбленный, с желтой обвисшей кожей. Он может указать мне выход. Он знает путь. Всю жизнь он плутал по этому лесу и разбрасывал крошки слов, чтобы по ним можно было отыскать обратную дорогу. Сочинитель детских сказок, Аншел Вассерман-Шахерезада.

— Дедушка?! — возопил я.

— Напиши о младенце, Шлеймеле. Напиши о его жизни, исполненной подлинной жизненности и подлинного смысла.

— Нет, я хочу выйти! Эта комната пугает меня, мне страшно.

— Весь мир — это Белая комната. Ступай за мной.

— Я боюсь!

— А я? Разве я не боюсь? Я тоже боюсь. Напиши о младенце, Шлеймеле.

— Нет!!! — закричал я и стряхнул со своего плеча его вялую теплую руку, в которой журчали и переливались, струились безостановочно ручейки бесконечного сказания. Я в отчаянье бросался на гладкие бесчувственные стены, на листы тетради, на зеркало, на пласты своей души — все напрасно, пути наружу не было. Все было замуровано и перегорожено.

— Напиши, пожалуйста, — терпеливо и нежно уговаривал Вассерман, — сядь и напиши. Нет у тебя другого пути. Ты как я. Твоя жизнь — это тоже рассказ, и нет у тебя ничего, кроме этого рассказа. Пиши, не упрямься…

Хорошо. Пусть будет так. Младенец. Я обречен воевать с ним. С ним и с теми, кто его притащил сюда. Может, мне еще удастся найти на это силы. Их немного, это правда, но тот, кто попробует встать у меня на пути и помешать, заплатит жизнью, то есть — своим собственным рассказом. Обрати внимание, Аншел Вассерман: твое повествование сейчас в смертельной опасности! Даже наше родство и сердечная привязанность не заставят меня пожалеть тебя, потому что на войне как на войне — я объявил войну тебе и твоему сказанию, и не леди от меня пощады!

Фрид производит расчеты. Ему уже ясно, что за каждые четыре или пять минут этот странный младенец взрослеет на три месяца. Значит, в ближайшие полчаса он станет полуторагодовалым. Фрид вдруг припоминает нечто чрезвычайно важное: только в тот момент, когда бабочка покинула Зал дружбы, дыхание младенца подозрительно участилось. Стало быть, особый темп развития надо отсчитывать именно с этого времени, то есть приблизительно с девяти часов.

— Приблизительно?! — ужаснулся врач, когда сообразил, насколько важна тут каждая минута, каждая секунда.

Вассерман:

— Левая рука Фрида терла и терзала с досадой лишай, выступивший, как мы помним, этим утром у него на животе, а правой он записывал числа. И чтобы вполне осознать всю ситуацию, приказал себе успокоиться и привел свои мысли в порядок, но все-таки никак не мог поверить: неужто за один-единственный час дитя достигнет трехлетнего возраста? И говорил себе: «Боже мой! Не может такого быть! Надо проверить еще раз!»

И еще раз проверил с самообладанием. Но расчет вышел правильный. Доктор с силой укусил себя за палец и принялся копаться в памяти: Версус? Верблов? Какое-то такое имя…

И поспешно листал верную старую энциклопедию, пробегая глазами отдельные строки и выхватывая из текста обрывки фраз, десятки крохотных осколков, в которых сошлось и запечатлелось плотское страдание нашего мира, погибель и отторжение, все мыслимые и немыслимые эпидемии и искажения образа человеческого, уродливые извращения души и тела и, не про нас будь сказано, безумия вырождения, и в конце концов споткнулся на том термине, который искал, — остановился, что называется, еле дыша и высунув язык, как долго скакавшая по следу собака, учуявшая наконец беглеца…

Фрид: Вернер! Ну да — синдром Вернера! — Но тут же понимает, что хоть и близко, да не то: вовсе не относится к новорожденным младенцам. Младенцев поражает синдром Хатчинсона — Грилфорда, самый редкий и самый страшный в мире недуг: ураганное старение малых детей, от которого нет спасения… К десяти годам изнашиваются все жизненные системы… Ранняя смерть, сопровождаемая ужасными страданиями… См.: Прогерия. С тяжким вздохом оторвавшись от книги и взглянув на сидящего перед ним ребенка, доктор вдруг с радостью осознает, что это несчастье, по-видимому, не грозит им — малыш выглядит абсолютно бодрым и здоровым, хоть и успел еще немного подрасти и повзрослеть. «Новый, неведомый науке синдром: синдром белоснежной бабочки…» — догадывается Фрид.

Найгель выпрямляется в кресле. Лицо его бледно и строго. Немного печально. Кто бы мог поверить, что он примет так близко к сердцу нелепый рассказ Вассермана? Или тут скрывается нечто такое, о чем мы пока не знаем?

— Да, герр Вассерман, прошу вас, герр Вассерман, — произносит он еле слышно, — не нужно, не причиняйте ребенку зла. Пусть…

Но Вассерман, как будто прислушавшись к его словам и задумавшись на минуту — словно уже слышал их когда-то, давно, — тем не менее продолжает:

— С разбитым сердцем, поскольку и сам уже догадывался обо всем, держал наш доктор путь в ту печальную страну, к пустынным берегам которой направил его писатель… То есть вернулся Фрид к своей энциклопедии и снова принялся листать ее, отыскивая указанную в ссылке статью.

Фрид: «Прогерия. В истории медицины известны лишь считанные случаи… Две основные формы: синдром Хатчинсона — Гилфорда (прогерия детей) и синдром Вернера (прогерия взрослых). Оба синдрома характеризуются ускоренным развитием обычных признаков естественного старения, однако в первом случае они начинают проявляться с рождения… У детей, страдающих этим заболеванием, уже в возрасте полутора лет кожа покрывается морщинами, кости становятся хрупкими, выпадают волосы на голове. Развиваются… Смерть наступает при характерных для глубокой старости явлениях угасания функций либо от типичной возрастной патологии… Не исключено, что те же, пока что совершенно не изученные, факторы преждевременного старения отвечают и за случаи необычного долгожительства».

Похоже, что последнее сообщение нисколько не утешает ни Вассермана, ни Найгеля.

— Страна изгнания… — бормочет мой дед.

Найгель:

— Битте, герр Вассерман, но послушайте…

Фрид: Великий Боже!

Восклицание это относится не к странному умоляющему тону коменданта, а к новым достижениям младенца: тот уже стоит на своих коротеньких пухлых ножках и радостно улыбается. Волна нежности и жалости подхватывает Фрида и в одно мгновение вымывает прочь из всех закоулков его души и всех извилин его существа несносную гибельную тяжесть, которую он так долго копил в своем сердце. Доктор тычет закостеневшим пальцем в собственную грудь и хрипло произносит:

— Папа.

И ребенок повторяет:

— Папа!

Господин Маркус: Бедный наш добрый Фрид! Будто игла вонзилась ему в грудь — так бывает, когда раскроется вдруг нечаянно застежка ордена, выданного за особую доблесть.

Одну минуту врач колеблется, а затем — да сотрется память об этой подлой проделке, которую вытворила с ним судьба! — говорит:

— Ты — Казик.

И младенец доверчиво повторяет присвоенное ему имя. И оно так нравится ему, что он принимается снова и снова пробовать его на вкус и перекатывать на языке:

— Казик, Казик!..

Страстное желание охватило Фрида — любой ценой защитить и спасти этого малыша. Спрятать в своих объятиях. Огненным мечом оградить слабое беспомощное создание от надвигающегося на него бедствия — чтобы никакая кручина и никакая хвороба не смели подступиться к нему! Но неминуемая гибель уже угнездилась в нежном тельце, уже пустила свои мощные ростки и только выжидала момента для решительного удара. Найгель как заведенный мотает своей огромной головой. Но Вассерману недосуг взглянуть на него. Вассерман почему-то убежден, что существует прямая связь между сопротивлением Найгеля и прелестной ямочкой на правой коленке младенца. Найгель колотит рукой по столу и кричит, что хватит с него этого издевательского рассказа, порождения больного, извращенного воображения! Но Вассерман не сдается. Он гневается. Он заявляет, что никто не вправе затыкать ему рот, и вообще, художник не может творить в таких условиях — когда каждую минуту вмешиваются в его повествование. Впервые он так дерзок с Найгелем, похоже, что он даже угрожает ему. Он машет рукой в сторону Найгеля, и это движение потрясает меня, потому что я точно помню, где и когда уже видел эту сцену: более двадцати лет назад, на кухне моих родителей в Бет-Мазмиле. Тогда немец тоже попытался вмешаться, а дедушка ухватил свою пулькеле, поднял ее высоко над головой и воскликнул на своем старомодном иврите, что не позволит Геррнайгелю вмешиваться в его рассказ, потому что… И немец струсил и решил уступить. Но тогда я еще хотел, чтобы дедушка победил.