Этот довод подействовал на меня, и я заколебалась. Мысль о том, что что-то может случиться с моей дорогой девочкой, до крайности напугала меня. Но, с другой стороны, Мэри тоже была моей дочерью. Генри уже умер еретиком, неужели та же судьба ожидает и Марию?
– Матушка, я запрещаю вам оставаться в Уайтхолле, – тихо произнес Карл, и его слово оказалось последним. Я и Генриетта уехали в Сент-Джеймс, и мы молились там за страждущую, прося Господа вразумить ее и призвать к себе католического священника.
Увы, наши молитвы не помогли, и в канун Рождества Мэри навсегда покинула нас. Ей было всего двадцать девять лет.
Карл оставался с ней до самого конца. Ее смерть глубоко огорчила его. Он был так привязан к своим братьям и сестрам!
– Да что же это за напасть такая?! – вся в слезах восклицала я. – Мои дети умирают один за другим! Сначала Елизавета, потом Генри… теперь Мэри! За что, Господи, за что ты так прогневался на мою семью?
– Господь вряд ли ответит вам, – мягко, но нетерпеливо перебил меня Карл. – Вот что, матушка, когда Мэри умирала, а умирала она в полном сознании, ее очень терзала одна мысль.
Я с надеждой посмотрела на него, но он отрицательно покачал головой.
– Нет, матушка, это совсем не то, о чем вы подумали. Мэри осталась верной протестанткой. Ее беспокоило то, как плохо обошлась она с Анной Хайд. Она призналась мне, что сама способствовала распространению дурных слухов об этой женщине, тогда как в глубине души никогда не верила им. Она сказала мне, что Джеймс всегда любил Анну, а она – его. И что он обещал жениться на Анне Хайд еще до того, как она стала его любовницей.
– Да бедняжка попросту бредила! – воскликнула я.
– Я же сказал вам, что Мэри до конца была в полном сознании, – нетерпеливо напомнил Карл. – Она полагала, что отыскались люди, с готовностью распускавшие всяческие сплетни об Анне из желания угодить вам. Больше всего Мэри упрекала саму себя и даже хотела просить у Анны прощения. Но я не мог допустить, чтобы женщина, у которой только что родился малыш, приблизилась к постели больной.
– Надеюсь, вы не поверили… – начала я, но Карл, не обращая внимания на мои слова, продолжал:
– Я опасался, что Анна тоже подхватит заразу, и потому сам отправился к ней и передал слова своей сестры. Я сказал, что принцесса Оранская Мария просит извинить ее и что я, король Англии, от имени Анны простил умирающую.
– Никогда в жизни не слышала ничего более бессмысленного! – возмутилась я.
Он легонько улыбнулся и промолчал.
Нашей следующей заботой стал Джеймс, который никак не мог оправиться от своей болезни.
– Эта женщина – ведьма, – сказала я Генриетте. – Сначала она околдовала его и заставила жениться на себе, а теперь, когда он отказался от нее, желает его смерти.
Генриетта ничего мне не ответила. Я не могла понять ее. Эта тихоня, такая худенькая, что Людовик даже прозвал ее когда-то «святые мощи», за последнее время расцвела и превратилась в настоящую красавицу. Благодаря ей хрупкость вошла в моду, и придворные дамы с помощью всяческих ухищрений пытались скрыть свои соблазнительные выпуклости. Генриетта полюбила развлечения, и рядом с ней неотлучно находился Бэкингем. О них даже начали ходить всяческие скандальные слухи. Карл же души не чаял в сестре, и на ее долю приходилось подарков, пожалуй, ничуть не меньше, чем на долю его фаворитки Барбары Кастлмейн, так что кое-кто, зная о его многочисленных любовных победах, осмелился даже намекать на некие особые отношения между ним и Генриеттой. Но это, разумеется, было возмутительной клеветой.
Тем не менее происходящее начало серьезно беспокоить меня, и я решила, что по возвращении во Францию надо будет поспешить со свадьбой Генриетты и принца Филиппа, который за время нашего отсутствия успел получить титул герцога Орлеанского, так как мой брат Гастон умер. Кончина Гастона не особо расстроила меня, потому что я никогда не могла простить ему его фрондерства.
Здоровье Джеймса беспокоило нас все больше. К счастью, он не заболел оспой, и я искренне полагала, что он сильно потрясен историей с этой женщиной и тем, что столь опрометчиво сочетался с ней браком. Я думала, он сожалеет о случившемся и раскаивается в содеянном.
Лекари говорили, что его состояние ухудшилось после того, как сэр Чарльз Беркли ворвался в его опочивальню, упал перед ним на колени и объявил, что оболгал Анну Хайд и что у нее не было иных возлюбленных, кроме Джеймса. Он добавил также, что уговорил других мужчин признаться в своей близости с Анной, потому что думал, будто герцог Йоркский сам хочет расстаться с этой женщиной, расторгнуть брак и отыскать себе более подходящую невесту.
Анна Хайд была оправдана в глазах света, а Джеймс оправился от потрясения, вызванного признанием Беркли, и быстро пошел на поправку.
Карл был очень доволен случившимся и заявил, что Анне следует позволить вернуться ко двору и что надо устроить торжественные крестины ее ребенка. Он пришел ко мне и рассказал об этом. Я долго молчала, а потом произнесла:
– Итак, вы намерены вернуть ее ко двору и явились ко мне лишь затем, чтобы поведать об этом?
– Именно так, – ответил он, – и я счастлив, что все так обернулось. Анна – очень умная женщина, и она будет прекрасно влиять на Джеймса.
– Ваше Величество, – холодно проговорила я, – как только Анна Хайд войдет в Уайтхолл, я немедленно покину его.
Карл побледнел от ярости.
– Я всегда знал, что спокойная жизнь не для вас. Вы слишком любите заниматься делами других людей и не выносите, когда ваши взрослые дети обходятся без ваших нравоучений.
После этого он повернулся на каблуках и, не прощаясь, покинул меня.
Я тяжело вздохнула. Несносный характер, как и у всех моих детей. Они или умирают еретиками, или не слушаются меня.
Карл был со мной весьма холоден и ни в коей мере не препятствовал моим приготовлениям к отъезду во Францию. Мало того, он продолжал настаивать на возвращении ко двору Анны Хайд, а это означало, что я должна уехать. Генриетта была в отчаянии. Казалось, она забыла, что по приезде в Париж ее ожидал блестящий брак. Она была ужасно огорчена тем, что ее отрывают от Англии. Однако я чувствовала себя оскорбленной. Мой сын предпочел мне эту интриганку и готов был ради нее выгнать собственную мать из дворца!
Генриетта терпеливо объясняла мне, что Карл меня отнюдь не выгоняет и что я уезжаю исключительно по собственной воле.
– Он не оставил мне выбора, – сказала я. – Он забыл о том, что если он король, то я – королева… и его мать.
– Карл не забывает об этом, матушка, и весьма сожалеет о том, что вы расстаетесь с ним таким образом, – пыталась остановить меня Генриетта.
