Барракуда отвернулся. Ивар, растерянный, молчал.
Объяснить, что он не про это спрашивал?
Мертвое тело будет лететь и лететь в пустоте, и фонарик будет гореть, но потом все равно погаснет… В Космосе не бывает никакой Прародины. Там только холодные летающие камни, и редко-редко – звезды, сгустки горящих газов…
Сказать об этом Барракуде? Разве он не учился в школе и не знает, как устроен космос… Как устроен мир?..
Молчание тянулось и тянулось, в тусклом свете ламп Ивар видел неподвижного Барракуду, плотно сжатые тонкие губы под полоской усов, веки, прикрывающие круглые, как линзы, глаза… Четыре тени окружали Барракуду хороводом – две коротких, две подлиннее.
– Я понимаю, о чем ты думаешь, Ивар. Догадываюсь… У камня не бывает корней. Верно? Это противоречит его… природе. Говорить о каких-то камнях… странность. Правда?..
Ивар молчал. Ждал. Не отводил взгляда.
– Да, Ивар… Непонятное раздражает. Иногда кажется смешным, иногда пугает… Знаешь, в Городе тоже стояли Камни. Не посреди леса, конечно, а вот так, на перекрестке… И нашелся человек, который… осквернил Камень. Скуки ради, или злобы ради, или… не знаю зачем. Он осквернил Камень и поглумился над ним… себе же на горе.
Барракуда замолчал.
Ивар сидел, подобрав колени к подбородку, слушая, как шуршит воздух в невидимых вентиляционных шахтах. Ему казалось, что Камень за его спиной не просто нагрелся от человеческого прикосновения, но источает тепло сам по себе.
Тогда он не выдержал и спросил:
– А почему – себе на горе? Камень отомстил?
Барракуда поднял глаза:
– А ты веришь? Что Камень может отомстить?
Ивар молчал, сбитый с толку. Потом вспомнил свое видение – и пробормотал едва слышно:
– Верю… наверное.
Барракуда вдруг улыбнулся – не так, как обычно, не насмешливо, а просто улыбнулся, Ивар даже удивился – надо же, и на человека похож…
– И я верю, – сказал Барракуда уже серьезно. – Но только в той истории… Отомстил не Камень.
Ивар захлопал глазами, пытаясь собрать воедино внезапно разбежавшиеся догадки.
– Да, – продолжал Барракуда. – Осквернивший был наказан так, как велит того Закон. А свершившего наказание арестовали… Тоже по закону – по закону Города… – выпуклые глаза уставились на Ивара вопросительно, будто ожидая возражений. Ивар проглотил слюну и смолчал.
– Но по Закону рода тот, кто свершил наказание, был невиновен. Тигарды насильно вырвали его из рук правосудия и укрывали… Укрывали годами, становились сообщниками, преступниками, отщепенцами… Потому что жили в согласии с Законом рода. Потому что помнили традиции предков… По-твоему, это смешно?!
Он вдруг подался вперед, захлебнувшись от внезапной ярости, и в глазах у него вспыхнули злые желтые огоньки; отшатнувшись, Ивар с ужасом заметил пену, выступившую в углах длинного рта.
– По-твоему, это глупо?!
Ивару сделалось страшно до судороги. Барракуда несколько секунд сверлил его взглядом, потом откинулся назад, оперся руками о пол. Сказал совершенно спокойно:
– Все это длилось много лет… Твой теперешний собеседник из шкуры лез вон, устраивал какое-то подполье, делал тысячу глупостей, сидел в тюрьме, между прочим, и довольно долго… Чего ради?.. Ивар, этот Камень, у которого ты сидишь… Последний из оставшихся Камней. Мы привезли его сюда… Это называется «святыня». Не имеющая никакой утилитарной функции, совершенно бесполезная вещь. Ты слышал, как говорят – «клянусь святыней»?
Ивару и самому случалось так говорить. Но он, конечно, не имел в виду никаких камней.
– Ивар… Я говорю неясно. Паршивый из меня педагог, но ты хоть чуть-чуть… понял?..
Ивар открыл было рот – но в тот же момент оба вздрогнули от пронзительного, сверлящего писка. Барракуда дернул рукав – на белом браслете пульсировал зеленый огонек.
– Да, – Барракуда поднес браслет к щеке.
Ивар не мог разобрать слов – только голос, незнакомый, быстрый, напряженный. Лицо Барракуды сделалось жестким. Как камень.
– Давайте посадку, – пробормотал он сквозь зубы. – А мальчик будет со мной.
Незнакомый старик вошел в зал, сопровождаемый двумя угрюмыми мужчинами, настороженными, как конвоиры. О чем-то отрывисто распорядился Барракуда – прошла минута, прежде чем Ивар понял, что стоит перед собственным отцом.
Старик, безусловно, когда-то был Командором Оновым; Ивар узнал бы отца в любом обличье – пусть седая щетина, пусть проваленные воспаленные глаза, пусть наполовину поредевшие волосы… Но стоящий перед ним человек уже не был Командором. Некогда испепеляющие глаза его утратили и волю, и властность – остались страх и мольба.
Ивар глядел в эти затравленные глаза, и сквозь шум в ушах до него доносились обрывки фраз:
– Один… Я прилетел один… Я безоружен…
– …снова?
Глухой голос Генерала:
– Барракуда… недопустимо…
Желтый огонек на дне выпуклых глаз:
– Я неясно объяснил?!
Да, Генерал не хотел оставлять наедине Барракуду, Ивара и Онова; Барракуда резко одернул его, и тогда они ушли, оглядываясь – угрюмый Генерал, конвоиры, изгнанная из-за пульта Милица, еще кто-то, кого Ивар не успел увидеть…
Отец перевел дыхание. Он дышал тяжело, как после долгого бега, или – Ивар вздрогнул – как тогда в невесомости, в полумраке, в обнаженном трепещущем клубке… Он поспешил прогнать воспоминание. Уничтожить. Стереть.
– Ивар…
Вместо того чтобы обрадоваться встрече с отцом, он испугался.
– Ивар, сынок…
В голосе Онова скользнула нотка, от которой на голове у Ивара зашевелились волосы. Онов медленно повернул к Барракуде серое старческое лицо:
– Слушай, Коваль… Я пришел… За своим мальчиком. За своим единственным сыном…
Барракуда понял сразу – Ивар услышал, как он со свистом втягивает воздух.
– За своим единственным сыном…
Ивар еще не понимал.
– Я… Своей рукой погубил своего…. Саня умер час назад… Саня…
В сознании Ивара будто некрепко защелкнулась щеколда, запрещающая понимать слова отца и по-настоящему верить в них. Нет, спокойно сказал он себе. Так не бывает. Я не слышу. Не слышу.
– Коваль… Я привез тебе заложника. Лучших, чем я, заложников тебе не сыскать… Тебе будет все. Все, и даже больше. Мы отдадим тебе все… А ты отдай мне сына. Отдай! Ничего не осталось. Возьми Город на разграбление… Отдай мне моего сына!..
Ивар задрожал. На его глазах отец метался, как заглоченная капканом жертва; на глазах сына он молил врага о помиловании – о чем-то большем, нежели просто дарованная жизнь.
– Ты получишь… все. Никто не станет преследовать тебя. Этот мальчик дороже, чем… Возьми меня заложником. Отпусти его.
Голос отца шелестел, как струйка песка на дне вентиляционной шахты.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
