Мелани попробовала себе представить, как кто-нибудь занимается анальным сексом с бабушкой, но воображения ей не хватило, чтобы даже приблизиться к такой картине. Не хватило его и на то, чтобы представить, как она-то сама себя чувствовала бы при этом.
— Как бы то ни было, я вернулась в исходное положение. У меня опять нет любовника, — сказала Мелани. — Хотя что тут жаловаться, наверняка другим выпадают неприятности и похуже.
— Конечно, — сказала Аврора, припоминая, как бездарно она провела этот скучный день. Она едва выдержала ужин с Паскалем.
— Как тебя понять? — спросила Мелани. — Тебе что, очень плохо?
— Да, я теперь не слишком часто позволяю себе забавы, — призналась Аврора. — Боюсь, что мне слишком многого не хватает и приходится подпускать к себе не тех людей, которые нужны, хотя мне прекрасно известно, что это все не то.
— А ты не собираешься отбить у Пэтси своего доктора? — спросила Мелани. — Мне кажется, у тебя получится. Попробуй.
Аврора на минуту оставила этот вопрос без ответа, размышляя. Ей казалось, что обсуждать это с внучкой было бы неправильно. С другой стороны, она только что похвалила собственную мать за то, что с той можно было откровенно говорить о подобных трудностях. К тому же вопрос был не из простых — собирается ли она побороться за Джерри или нет? Последние несколько недель она не предполагала заниматься этим, но сейчас, когда Мелани спросила ее, она поняла, что окончательно в отношении Джерри так ничего и не решила.
— Возможно, я и сделаю такую глупость, — сказала она. — Сейчас у меня такое время, когда за что ни возьмешься, все оборачивается либо глупостью, либо вообще не выходит. Вот я и думаю, что сделать глупость, наверное, гораздо почетней. Глупой мне доводилось бывать и прежде, но в каком-то смысле это даже помогало мне выжить. Почему бы не сделать еще одну глупость?
Мелани попробовала поболтать о своей работе и еще о чем-нибудь, чтобы развеселить бабушку, но когда их разговор закончился, Аврора была по-прежнему мрачна.
Мелани не спала до двух утра, надеясь, что Ли позвонит, но он не позвонил.
На следующий день она увидела его издали, по дороге в гримерную, которая располагалась в фургоне трейлера. Она махнула ему рукой, но он ее не заметил, и она не стала больше махать. Потом, пока ее гримировали, он успел нахамить какой-то актрисе, и его уволили на месте. К тому времени, как Мелани появилась в павильоне снимать первый дубль, его там уже не было. Удивительно, как просто мог исчезнуть человек, если он был всего-навсего ассистентом режиссера.
— Киска, тебе без него будет только лучше, — сказала Ширли, услышав, что они разошлись.
— Ты говоришь, как моя бабушка, — сказала Мелани. Она все еще была расстроена. Это была свежая рана, которая, конечно, кому-нибудь бросилась бы в глаза.
На Ширли она не сердилась. В конце концов, так и так постаралась найти работу для Брюса. С тех пор как они приехали в Голливуд, никто им не помог больше, чем она.
14
Переборов себя и стараясь вести себя за ужином у Авроры как можно лучше, почти весь следующий день Паскаль ни о чем другом, кроме предыдущего вечера, и думать не мог. Он пришел к выводу, что ужин вызвал у него только горькое разочарование. Он был уверен, что тонко, но многозначительно ему продемонстрировали пренебрежение. По прибытии его обняли слишком уж легко, а поцеловали более чем поверхностно. В беседе, которая всегда предоставляла Авроре богатые возможности поспорить с ним, на этот раз ее мысли метались в разных направлениях, она была безразличной и столь же поверхностной, как и ее объятия. Она даже снова принялась расспрашивать его, не слышал ли он каких-нибудь сплетен о мадам Миттеран, — более скучного вопроса французскому дипломату и не задашь.
Весь день после этого ужина он был в плохом настроении. Ужин начался с коньяка, и Паскаль продолжал в том же духе, пока не упал со стула, потянувшись за дистанционным управлением телевизора. Непонятно как, но ему удалось уронить его и вдобавок пнуть ногой так, что достать его было невозможно. Он нагнулся, чтобы все-таки достать его, упал со стула, тут же заснул, а когда проснулся, у него так трещала голова, что ему едва хватило сил побриться. Он чуть не опоздал на службу. Он накричал на свою секретаршу за то, что на месте не оказалось машинистки, и чуть не плюнул в лицо Соланж, которая не сумела включить факс.
— Его нужно немедленно включить! — потребовал Паскаль. Голова у него просто раскалывалась.
Соланж посмотрела на него ледяным взглядом. В целом это была чрезвычайно собранная молодая особа, порой даже чересчур собранная.
— Как видите, именно сейчас он не работает, — сказала она. — По-моему, он не услышал новости о себе.
— Какой новости? — спросил Паскаль. Предчувствуя недоброе, он подумал, что где-то в мире произошло что-нибудь ужасное, о чем он пока ничего не знает. Возможно, это было что-то такое, от чего зависела дальнейшая судьба Франции.
— Новости о том, что мсье Паскаль хочет, чтобы он немедленно заработал! — сказала Соланж, поглядывая на него с явным неодобрением.
Сейчас этот человек казался ей отвратительным, — у него покраснели глаза и лицо, он ворчал. Ей с трудом верилось, что когда-то этот урод ей даже нравился, — но ведь это было, что тут скрывать. Конечно, иметь роман с человеком с изогнутым пенисом было интересно. Об этом можно было рассказать подругам; и даже некоторые из ее любовников посмеивались над описаниями изогнутого пениса, хотя рассказывать любовнику о пенисе другого любовника было чересчур смело.
— Ох, — облегченно вздохнул Паскаль, узнав, что хотя бы не произошло такого, что Франция была опозорена, а он ничего об этом не знал.
— Я пил коньяк, — прибавил он, словно извиняясь за свое несносное поведение.
Соланж продолжала холодно взирать на него. Она откинула крышку факса, обнаружив, что в нем просто не было бумаги, процокала по коридору, принесла рулончик, вставила в аппарат и громко защелкнула его.
— Теперь он готов принять любое указание, мсье, — сказала она.
— Почему ты не можешь быть добрее? — спросил Паскаль. — У меня сегодня все так болит, У меня была трудная ночь. Я стар и одинок. Когда-то ты была добра ко мне, а теперь — нет.
— Потому что ты ведешь себя, как свинья, — заявила Соланж. — Вот и найди себе свинью, пусть она, а не женщина, ласкает тебя.
Она заправила факс и вышла. Аппарат передавал сообщение с урчанием, напоминавшим рычание какого-то зверька. Паскаль стал приходить в отчаяние. Он побоялся еще раз вызвать Соланж, но ведь факс работал неправильно, бумага ползла через него не так, как должна.
Наконец, почувствовав, что это рычание, Соланж, его работа, этот Хьюстон, да, в сущности, и вся его жизнь были совершенно невыносимы, Паскаль просто взял и ушел. Мэр Хьюстона приглашал президента Миттерана на очередную ярмарку крупного рогатого скота в будущем году. Если бы он дал согласие прибыть, в его честь был бы устроен специальный прием под открытым небом. Более того, президентскому «Конкорду» разрешили бы приземлиться в Хьюстоне, хотя обычно этим самолетам разрешения на посадку не давали — слишком уж они были шумными. Теперь ничего этого не произойдет. Какая разница, дойдет ли факс до Набережной? Пусть кто-нибудь еще, кому нужно послать факс, попробует совладать с рычащим аппаратом. Ледяные взгляды Соланж очень огорчили его. Он чувствовал, что вот-вот разрыдается. Если бы это произошло, головная боль могла бы пройти. Он заперся в своем крошечном офисе и припомнил, что Аврора оскорбила его своим безразличием. Он буквально закипел, не в силах сдержать своего гнева, схватил трубку телефона, собираясь утопить ее в проклятиях.
— Алло? — услышал он голос Авроры. Она была еще в постели и пыталась читать Пруста. Это было довольно редкое для нее занятие, если только настроение у нее не было насколько скверным, что ничего лучшего она не могла придумать.
— Ты вела себя словно какая-то гусеница! — взорвался Паскаль. — Огромная белая гусеница. Я звоню, чтобы сообщить тебе, что больше никогда к тебе не приеду — довольно с меня оскорблений!
