и говорят: не воюй нас, дай отдохнуть, мы и уйдем далее на запад себе счастья-доли искать, вас не потревожим. А в залог, ради дружбы, предложили ему девку, одного князя дочь. Олег и согласись. Он тогда молодой еще был сам. Дали ему девку угорскую, с ней приданое: кони, овцы, соколы ловчие – чем они, угры, богаты. И челядь: и конюхи, и соколятники. Со всем этим она и прибыла. Матушка говорила, своих детей у нее не родилось, а растила она ту Брюнхильд – она без матери осталась рано. Вырастила и всему научила, что сама умела: не столько прясть-ткать, сколько на коне скакать да стрелы пускать. Сама померла – ее челядь у Брюнхильд и осталась. А выросла своевольной. Проходил тогда через Киев князь Етон с дружиной, полюбился он ей, она ему. Она и ушла с ним, отца не спросила. А князь обиделся и даже поминать о ней всем родичам запретил.
Слушая, Витляна бросала удивленные взгляды на Торлейва: ты слышал что-нибудь подобное? Он слушал внимательно: для него это тоже была новость.
– Уж не потому ли Етон Святослава нашего своим наследником признал? – сообразил Торлейв. – Тогда все дивились, как Свенельдич его уговорил, какими корнями обвел. А обводить и не требовалось – если он был женат на дочери Олега-старшего, то ему Эльга и Святослав – родня.
– Статочно, и так.
Но уже близко было Угорское, на лугах появились лошади, и все забыли о преданиях. Тормар стал указывать на табунки лошадей, проносящихся туда и сюда, голов из десяти-пятнадцати, и подсчитывать их стоимость: вот двадцать гривен серебра побежали… вон еще… одна, две, три, восемь… еще гривен пятнадцать бегут… Скоро Витляне уже казалось, что вокруг нее носятся кучки серебра. Лошади всевозможных мастей – вороные, гнедые, рыжие, серые, – паслись, лежали в тени, бегали. Каждый раз при виде нового табуна у нее замирало сердце, а когда удавалось разглядеть, что людей при лошадях нет, наполненное жизнь урочище словно пустело. Волнение все возрастало. Всем существом она ощущала, что с каждым шагом приближается к Деневеру, погружается в его мир, для нее непонятный и прежде недоступный. При мысли, что уже вот-вот она его увидит, сердце так билось, что становилось трудно дышать.
– Вон их стан! – Тормар показал плетью.
Близ рощи белели с десяток круглых войлочных домов. Перед ними горели костры, висели большие черные котлы, сидели какие-то люди. Навстречу помчался всадник, и у Витляны задрожали руки. Но это был незнакомый смуглый угрин средних лет; еще издали узнав Тормара, он помахал рукой и вернулся.
Когда подъехали ближе, стали видны сидящие у костра – не угры, а обычные русобородые мужчины в славянских рубахах, приехавшие вчера купцы из Любеча. Из войлочного дома вышел человек в белом угорском кафтане, с длинными черными косами. Это был Варьяш, за ним показался еще один, Витляне незнакомый. Она жадно скользила взглядом по жилищам, по окрестностям, невольно дергала головой на каждое движение, на каждый машущий лошадиный хвост.
Сойти с коней полагалось позади войлочного дома, где стояла коновязь: подъезжать прямо к входу считается невежлиым, как объяснил Тормар. Когда обошли войлочный дом, Тормар поздоровался с Варьяшем, потом к нему подошел Торлейв, чтобы объявить о своем поручении. Тот второй угрин был старше прочих, почти старик с седыми усами; кафтан его был отделан широкими полосами синевато-черничного шелка с красным узором, ушастая красная шапка подбита соболем, узкий пояс блестел от серебряных бляшек. Витляна догадалась, что это должен быть Чонгор – знатный человек, старший в угорской дружине, даже чуть ли не князь.
– Иштенем! Арани Лань![117]
Засмотревшись на Чонгора, Витляна не заметила, как из соседнего жилища показался еще кое-кто. Вздрогнув, повернулась на голос и увидела то лицо, которое так часто вспоминала: широкое, почти квадратное, скуластое, но с приятными правильными чертами. Яркие карие глаза вспыхнули при виде нее. Деневер явно не ждал гостей и вышел посмотреть, что за шум: под распахнутым простым кафтаном из грубого льна не было сорочки, а только узкие порты и высокие сапоги, на смуглой груди виднелись подвески из серебра и каких-то косточек. Он был и такой же, каким она его запомнила, и совсем другой, но именно это делало его таким живым, настоящим, что у Витляны перевернулось сердце и слезы радости запросились на глаза.
– Арани Лань! – повторил Деневер, подходя. – Ты здесь есть! А надь эгбольт[118]! Ты хочешь есть тот золотой лошадька мой?
Как и в тот раз, он говорил живо, свободно, путая слова и не смущаясь этим. Но что Витляне было до слов – она видела восторг в его глазах, и сердце ее полнила такая радость, словно весь мир вокруг оделся в золото.
– Нет. – Она поморгала, стараясь улыбнуться, чтобы ее не спросили, почему она плачет. – Есть твою лошадку я не хочу!
Деневер немного подумал и сообразил, как его поняли. Засмеялся и кивнул в сторону котлов над огнем:
– Для поесть у нас уметь другой. А тот лошадька я желать подарить тебе, я берегу он для тебе, латья а надь эгет![119]
Охваченная непривычным для нее, сокрушительным восторгом, Витляна едва удержалась от того, чтобы немедленно не вручить ему тот ответный дар, на который он уже однажды намекал…
Глава 33
После Купальской ночи прошло уже три дня, а ничего не прояснилось. Правена не находила себе места. Каждый из этих дней она, будто корнями обведенная, ходила к Свенельдову двору и смотрела на закрытые ворота. Но даже если они открывались, чтобы выпустить кого-то из челяди или оружников, Правена не решалась подойти и спросить о Витляне. Так не везло не ей одной: на дворе у Святослава шли разговоры, что, мол, после разрыва обручения с Унегостем Мистина засадил дочку дома и никому не позволяет с ней видеться, сраму боится, ждет, пока шум утихнет. Гриди и особенно Игморова братия, мужская и женская ее часть, встретили новость торжествующим злорадным хохотом и до сих пор не унялись: такое унижение Свенельдова рода радовало их и казалось предвестьем окончательного падения. Только в доме у Хрольва этой радости не разделяли. Хрольв и Славча с Мистиной издавна были в добрых отношениях; строго говоря, на стороне Святослава Хрольв оказался почти случайно. После внезапной гибели Гримкеля Секиры требовалось срочно поставить над уцелевшими гридями верного, испытанного человека; выбор пал на Хрольва, и сам Мистина этот выбор и сделал. В те дни никто еще не думал, что годы спустя дружины молодого князя и его
