Обитателям клетушек, воздвигнутых в саду у Гонзаго, очень хотелось бы, чтобы в сутках было сорок восемь часов. Их аппетиты к коммерции были таковы, что времени им явно не хватало. Они торговали бумагами по пути домой и обратно, равно как и собираясь вместе, чтобы пообедать. Только часы, отведенные для сна, были для них безвозвратно потеряны. Какое унижение! Человек — всего-навсего раб естественных потребностей и не может играть на бирже, когда спит.
Игра шла на повышение. Праздник в Пале-Рояле оказал на биржу громадное влияние. Понятное дело, что никто из мелких дельцов на нем не присутствовал, однако некоторые из них, забравшись на балконы соседних домов, видели балет. Разговоры шли только о балете. Дочь Миссисипи, черпающая из источника своего почтенного родителя воду, которая превращается в дождь золотых монет — что за тонкая и прелестная аллегория, истинно французская и, кроме того, позволяющая предугадать, до каких высот поднимется в будущие века драматургический гений народа, который, родясь насмешником и задирой, придумал водевиль!124
За ужином, между грушами и сыром, было решено выпустить новые акции. Это были уже так называемые «внучки». Их еще не успели напечатать, а они уже стоили на десять процентов выше номинала. «Матери» были белого цвета, «дочки» — желтого, а «внучки» предполагалось сделать голубыми — цвета неба, дали, надежды и мечтаний. Нет, что бы там ни говорили, а в чековой книжке есть своя поэтичность!
Как правило, клетушки, стоявшие на углах этих своеобразных улиц, представляли собою распивочные: их хозяева одной рукой отпускали наливку, а другой играли на бирже. Пили все много — это придавало сделкам известную живость. Счастливые дельцы то и дело подносили стаканчики гвардейцам, стоявшим на посту на самых важных перекрестках. Такое место несения службы считалось чрезвычайно изысканным; его можно было сравнить разве что с вылазкой в Поршерон125.
Разносчики и дрягили, естественно, сразу нанесли сюда кучи товаров, которые были сложены снаружи, прямо посреди дороги. Подноска стоила бешеных денег. Представление о тарифах, существовавших на улице Кенкампуа, сегодня может дать разве что Сан-Франциско времен золотой лихорадки126, где, по утверждению очевидцев, подхватившие эту болезнь платили десять долларов за чистку сапог.
Улица Кенкампуа в те времена поразительно напоминала Калифорнию. По части сумасбродств в нашем веке ничего нового не придумали.
Но здесь все старались приобрести не золото, не серебро и не товары: в моде были небольшие листки бумаги, Белые, желтые («матери» и «дочки») и, наконец, еще не родившиеся голубые ангелочки («внучки»), милые сердцам дельцов акции, о которых все так пеклись с самого их младенчества, — вот о чем кричали со всех сторон, вот что было всем нужно, вот какова была истинная причина всеобщего неистовства.
Подумайте сами: сегодня луидор стоит 24 франка, завтра он снова будет стоить те же 24 франка, тогда как тысячеливровая «внучка», стоящая сегодня сто пистолей, к ^завтрашнему вечеру поднимется до двух тысяч экю. Долой монету — тяжелую, устаревшую, громоздкую! Да здравствует бумага — легкая как воздух, драгоценная, волшебная бумага, совершающая в портфелях Бог знает какие алхимические превращения! Памятник доброму господину Лоу, памятник высотою с колосса Родосского!127
Это всеобщее увлечение было Эзопу II, он же Иона, только на пользу. Его спина, этот удобнейший пюпитр, которым одарила его природа, не простаивала ни секунды. Шестилйвровые монеты и пистоли непрерывным потоком лились в его кожаную суму. Но даже столь крупный барыш не мог нарушить его невозмутимости. Он уже сделался прожженным финансистом.
Против обыкновения этим утром горбун был невесел — он хворал. Тем, кто был так добр, что начинал его расспрашивать, он отвечал:
— Я слегка переутомился этой ночью.
— Но где, друг мой Иона?
— У господина регента, который пригласил меня на праздник.
Люди смеялись, подписывали, платили — благодать Божья, а не человек!
Около десяти утра от единодушного и невообразимого вопля в доме Гонзаго зазвенели все стекла. Так не грохочет даже пушечный выстрел, возвещающий о рождении престолонаследника. Люди хлопали в ладоши и ревели, шляпы взлетали в воздух, от восторга одни бесились, с другими делались судороги, у одних сердце выпрыгивало из груди, другие чуть не падали в обморок. На свет появились голубые акции, «внучки»! Свеженькие, чистенькие, маленькие, они только что вышли в королевской печатне из-под пресса. Есть от чего обрушить всю улицу Кенкампуа! Голубенькие «внучки», новорожденные, с подписью почтенного заместителя генерального контролера Лабастида!
— Здесь! Десять сверх номинала!
— Пятнадцать!
— Здесь двадцать! Плачу наличными!
— Двадцать пять! Плачу беррийской шерстью!
— Индийскими пряностями! Шелком-сырцом! Винами из Гаскони!
— Да не пихайтесь, матушка! В ваши-то лета!
— Ах, ты негодяй! Толкать женщину! Глаза твои бесстыжие!
— Внимание! Партия руанских бутылок!
— Есть плотная материя из Кентена! Тридцать сверх номинала!
Крики затолканных женщин, вопли полузадушенных недоростков, визгливые теноры, рокочущие баритоны, наподданные от всей души тумаки — ей-ей, голубые акции пользовались заслуженным успехом!
На ступенях крыльца появились Ориоль и Монтобер. Они шли от Гонзаго, который только что задал им по первое число. Оба были молчаливы и сконфужены.
— Теперь он нам уже не покровитель, — сказал Монтобер, выходя в сад.
— Теперь это хозяин, — пробурчал Ориоль, — который тащит нас туда, куда нам вовсе не хочется идти. Меня так и подмывает…
— Меня тоже! — не дал ему договорить Монтобер.
К ним подошел лакей в ливрее цветов принца Гонзаго и вручил каждому запечатанный пакет.
Друзья сломали печати. Оба пакета содержали по пачке голубых акций. Ориоль и Монтобер переглянулись.
— Клянусь головой! — воскликнул просиявший толстячок-финансист, поглаживая свое кружевное жабо. — Вот это называется ненавязчивое внимание!
— Да, так поступать умеет только он, — согласился, смягчившись, Монтобер.
Друзья пересчитали акции: их оказалось предостаточно.
— Поиграем? — предложил Монтобер.
— Поиграем! — не стал возражать Ориоль.
Последние сомнения были отброшены, и к друзьям вернулось доброе расположение духа. Внезапно за их спинами послышалось эхо:
— Поиграем! Поиграем!
Вся веселая компания сбежала с крыльца — Навайль, Тарани, Шуази, Носе, Альбре, Жиронн и прочие. Только что каждый из них тоже получил утешительное лекарство от угрызений совести. Они сбились в кучку.
