Читаем без скачивания Амфисбена - Анри де Ренье

Но повторяю, не думайте, что я поступила легкомысленно, что я поддалась простой неуверенности в самой себе, одному из припадков страха, заставляющих нас отступать перед счастьем. Я зрело обсудила принятое мною решение. Я вовремя поняла, что происходит между мною и Жюльеном, в какую опасную двусмысленность мы пускаемся. Случай дал мне явственное предостережение. Позвольте рассказать Вам этот эпизод нашего путешествия. Он был для меня откровением.

Было это на берегах Сицилии. "Амфисбена" стала на якорь против Порто-Эмпедокла. Оттуда мы должны были добраться до Джирдженти, древнего Агригента, посетить его знаменитые храмы. Для этой цели мы отправились с извозчиком и проводником. В течение дня все шло благополучно, но покуда мы осматривали благородные развалины агригентского акрополя, два молодца, которые нас водили, как истые сицилийцы, очевидно, проводили время в том, что обсуждали и гадали о предположительной нашей щедрости, как бы желая предвосхитить скорее ее результаты и до чего она будет простираться, причем пределы ее обусловливались единственно их фантазией.

Я не знаю, до чего они дошли в этом направлении, но, когда наступила минута расчета с ними, причем им было дано гораздо больше условленного, разочарование их было огромно. Я как теперь помню этих бедных малых на моле, где мы садились на лодку, с трогательной и комичной грустью рассматривающих в горсти издевательскую золотую монету, к которой свелись их химерические упования. Сопровождаемые их неистовой, раздраженной жестикуляцией, мы постыдно покинули Сицилию, меж тем как из-за серебряных оливковых деревьев и рыжих холмов подымалась круглая серная луна, которая этим беднякам, издали вдогонку славших нам проклятия, должна была казаться чудесной и обманчивой монетой, которой без всякого злого умысла мы им, увы, недодали.

Увы! Эти бедные сицилийские проводники не служат ли изображением вообще всех мечтателей? Приключение Дельбрэя не напоминает ли в точности их историю? Как и он, они жалуются и приходят в отчаянье при виде, как уменьшилась от осуществления их мечта. Как и он, они воображали чудесную поживу и стоят в оцепенении перед ничтожностью полученного гроша. Досада этих сицилийских мечтателей не поучительный ли пример того, что ожидало Жюльена? И я в один прекрасный день увидела бы, как он смотрит в своей конвульсивно согнутой руке на уменьшенное и опошленное изображение своей любви. Вот этой-то мысли я и не могла перенести. Согласитесь, дорогой Жером, что лучше было поступить так, как я поступила. Скажите мне, что я была права!

Не думайте только, что, отказавшись от Жюльена, я отказалась от любви. Вы воображаете, что теперь, узнавши слабость быть любимой, я удовлетворюсь дружбой г-жи Брюван и превосходных Сюбаньи и остаток своей жизни проведу в компании с герцогиней де Люрвуа, г-жи Грендерель или г-жи де Глокенштейн? Нет, друг мой, я решила жить, а не прозябать, а то не стоило бы бросать Вас и уезжать из милого моего Берлингема. Хотя я и страдаю от принятого мною в данном случае решения, но не намереваюсь оставаться неутешной. У меня будут любовники, Жером; это более чем вероятно. Они будут не так хороши, как был бы г-н Дельбрай, но, по крайней мере, во мне они будут любить не изображение, созданное их мечтами, а живую женщину, как я есть, с ее слабостями, несовершенством, недостатками, которую, в конце концов, и Жюльен открыл бы во мне и которая сделалась бы для него невыносимой по несоответствию с его идеалом. Бедный, как жалко, что он не сумел увидеть меня такою, какая я на самом деле!

Что-то он сейчас делает? Конечно, он спрятался в свою каюту и перечитывает мое письмо. Он горюет, что не сумел заставить меня полюбить его. Он обвиняет себя за неловкости, которых он не делал; упрекает меня за мое поведение. Может быть, попросту плачет. Я так живо его представляю. Он сидит за маленьким бюро, где он во время дороги обыкновенно заносил свои впечатления в толстую тетрадь, переплетенную в пергамент.

Может быть, он сравнивает меня с двуглавой змеей, вытесненной на переплете, с этой таинственной амфисбеной, чьим именем названа яхта г-жи Брюван и двойная способность которой двигаться вперед и назад служит эмблемой человеческих противоречий и неопределенностей, заложенных в чувствах женщин и во всех вещах, касающихся жизни и любви?

Таковы причины, дорогой Жером, по которым пишу я Вам с "Айли", славного парохода Трансокеанского общества, который завтра высадит меня в марсельской пристани. Ваш благоразумный или безрассудный друг

Лаура де Лерэн.

ЭПИЛОГ

Теперь уже не Жюльен Дельбрэй, мой любовник, пишет в толстую тетрадь, подаренную ему переплетчиком Помпео Нероли, а я, Лаура де Лерэн, его любовница.

Только что вошел в комнату симпатичный лакей Марселин и подал чай. Он изящно поставил поднос на маленький столик к дивану и подбросил в камин два полена. Перед тем как уйти, он посмотрел на меня благожелательно и вышел на цыпочках. Сухие поленья вспыхнули славным огнем. Самовар уютно шумит. Свет от ламп мягкий и притушенный. Вокруг меня тепло и хорошо. Я чувствую себя прекрасно. Я сняла шляпу и костюм тайер и заменила его широким, удобным капотом. Сняла ботинки и сунула ноги в маленькие туфли из зеленой кожи, похожие на те, что носила на "Амфисбене". Теперь я готова и могу ждать, когда Жюльен соблаговолит явиться. Ему необходимо было сделать два визита, к Жаку де Бержи и к г-ну Феллеру. На обратном пути он должен узнать о здоровье Антуана Гюртэна, который снова довольно серьезно заболел. Может быть, он попытается поспеть еще к доктору Тюйэ, у которого сегодня приемный день.

Визиты к Жаку де Бержи и к г-ну Феллеру у Жюльена тоже вроде докторских. Жак де Бержи в первый раз за свою жизнь по-настоящему влюблен. Но на этот раз дело идет не о "независимой" женщине. Дело гораздо более серьезное и не может ограничиться полуторамесячным бегством на южное побережье. Нет, Бержи теперь уже не собирается применять к делам любви своих теорий. Он любим и любит молодую девушку, а молодая девушка не кто иная, как Жермена Тюйэ, очаровательная племянница доктора. Бержи влюблен сильно и вдруг сделался робким, как гимназист. Он боится доктора и поручил Жюльену сделать принятое в таких случаях предложение от его имени. С Феллером было еще любопытнее. Он тоже хочет жениться, но выбор его пал на скромную модистку из квартала Одеон, занимающую комнату в доме на улице Конде. Г-н Феллер познакомился с нею на лестнице. Он годится ей в дедушки, но тем не менее предложил мадемуазель Люсиль Люпэн – так зовут героиню этого комического романа – самым серьезным образом сделаться г-жою Феллер. Объясняет он это безумство, которое он готов совершить, тем, что мадемуазель Люсиль Люпэн похожа как две капли воды на некую польскую даму, графиню Янишку, в которую Феллер был сильно влюблен в далекие дни своей юности.

Признаюсь, что сумасбродство старого Феллера мне, скорее, нравится. Кто в своей жизни не делал глупостей, и разве я сама не готова была глупить самым непоправимым образом? Разве я была не сумасшедшей, когда я бросила "Амфисбену" и написала бедному Жюльену обидное письмо, которое мы впоследствии разорвали? Между тем, исполняя этот опасный порыв, я считала, что поступаю безукоризненно благоразумно. Больше того, я горда была своим решением и считала себя почти героиней. Я испытывала какую-то бессмысленную радость при мысли, что свою любовь я предпочла счастью.

С таким чувством я из Марселя, куда меня доставил "Айли", вернулась в Париж. В таком убеждении я провела месяц август в замке у г-жи де Глокенштейн и сентябрь прогостила у Грендерелей в Медоне. Под конец моего пребывания у них я получила письмо от Мадлены де Жерсенвиль с напоминанием о данном мною обещании заехать к ним в Герэ. Я с удовольствием встретилась со своей прекрасной подругой. Она все та же, и положительно кажется мне существом низшим. Что за странное понятие у ней о любви! Неужели она в ней видит только удовольствие раздеваться перед более или менее незнакомым господином?

Меня занимал этот вопрос, а жизнь в Герэ проходила однообразно и тихо. Ни разу Мадлена не говорила со мною о Жюльене. Она, очевидно, совершенно позабыла свою неудачу на Бальзамной улице. Со своей стороны, я тоже воздерживалась произносить фамилию г-на Дельбрэя. Однако иногда мне приходилось вспоминать о нем. Часто, когда я одна гуляла в Амбуазском лесу, шурша ногами по первым опавшим листьям, мне казалось, что я слышу за собой чьи-то шаги. Однажды, поднявшись на шантлускую пагоду и достигнув, этаж за этажом, до вершины этой странной постройки, я испытала смутное желание перешагнуть через тонкие перила и броситься вниз. В тот вечер я попросила у Жерсенвиля оказать мне гостеприимство и пустить в свой курительный будуар. Лежа на оттоманке, глядя затуманенными глазами на милых китайцев и славных турок, украшающих вперемежку с докторами-обезьянами комнату, я медленно вдыхала в утешительном этом кабинете дымок забвения.