плечи еще и все наши проблемы…
— Ой, — сказала Анна-Мария и попыталась подняться, но он удержал ее. — Я же совсем забыла, я обещала брату Клары, Клампену, что поеду с ним в город искать его маленькую дочку — ее отчим наверняка бьет. Вы знаете, я имею в виду мужа Клары.
— И когда вы собрались туда?
— Послезавтра. Мне все равно надо в банк, и я обещала…
Коль со вздохом прервал ее.
— Но когда же вы начнете думать о себе самой, Анна-Мария?
И было так прекрасно, когда он так назвал ее. Она едва удержалась от слез.
— Вы знаете, мне многое надо искупить, — сказала она сдавленным голосом.
— Разве вы еще не отказались от этих мыслей? Анна-Мария Ульсдаттер, послушайте, что я вам сейчас скажу! Вы все сделали для своей матери, когда у нее была душевная болезнь, мы же уже решили это.
Она почти плакала, ей не хотелось, чтобы он снова бередил старые раны.
— Да, но этого недостаточно! Она лишила себя жизни! И я предала ее!
Коль строго смотрел на нее, сидя на краешке ее кровати. Его голова заслонила свет, так что лицо было в тени. И оно было невероятно привлекательно в этой своей сумрачной строгости.
— Вы не должны так думать, это просто самоистязание какое-то, — сказал он. — А кроме того, я думаю, вы лжете сама себе.
— И почему, по-вашему?
— Подумайте сами! Вы действительно сделали все, что только возможно, я уверен в этом, насколько уже смог узнать ваш характер. И ваше чувство вины не от этого, но вы пытаетесь внушить это себе, чтобы успокоить свою совесть в чем-то другом. Нет, когда вы заботились о больной, вы пытались искупить что-то другое. Потому что вы предали свою мать не тогда. Видимо, это случилось раньше.
Анна-Мария смотрела на него широко раскрытыми глазами, ей было интересно, что он скажет дальше.
— Всегда ли вы были такой доброй и послушной, какой должны были быть? — спросил он. — Нет, я спрашиваю не как какой-нибудь священник, нет, я спрашиваю об этом, потому что, как мне кажется, вы и я пережили что-то похожее. Не так ли?
— Я… — заикаясь, начала она, пытаясь собраться с мыслями.
— Я была исключительно послушным ребенком, это говорили все. Но был один период, мне было тогда 14—16… И тогда мне казалось, что мама и папа — особенно мама — ужасно глупые. Все, что они говорили, было глупо. И я втайне перечила им. Все во мне восставало против них, я вспоминаю это сейчас. И не то, чтобы я делала что-то особенное, мне… было стыдно за них, я хотела освободиться от них. И особенно от мамы, которая из них двоих была наименее талантливая.
— Это совершенно естественно. Все в юности проходят через это.
— Но я этого не понимала, у меня не было никого, с кем бы я могла это обсудить, я всегда была так одинока. Позже, когда я поумнела, я ужасно сожалела об этом и думала, что я худшая в мире дочь.
Коль кивнул, его подозрения подтвердились.
— Когда вы стали немного старше, вы вновь полюбили их. Неужели вам не ясно, что вы по-прежнему испытываете то застарелое чувство вины? Все еще?
Анна-Мария надолго задумалась.
— Да, я думаю, что раньше могла бы больше сделать для нее. Еще до того, как она овдовела и заболела от горя. Я знаю, что часто предоставляла ее самой себе, пока отец был на войне, я долго, без устали бродила, чтобы избавиться от снедавшей меня непонятной тоски. Она все время упрекала меня за это. Вы совершенно правы, Коль. Но это не уменьшает ни мое предательство, ни мою вину.
В его темных глазах что-то сверкнуло, и он немного сжал ее плечо.
— Послушайте, милая моя девочка, вам надо отказаться от этих губительных идей! Неужели вы не понимаете, кто кого предал в данном случае?
— Нет!
— Ваша мать! Да, именно ваша мать. Вы, ее единственный ребенок, изо всех сил — и физических, и душевных — стремились помочь ей, а она и пальцем не пошевелила, чтобы утешить вас, а ведь вы тоже горевали. Ни слова благодарности или утешения, она только брала…
— Но ведь она была больна!
— Нельзя быть настолько больной, чтобы забыть свою маленькую одинокую дочь. Неужели можно быть настолько эгоистичной, чтобы утопить себя в своей собственной печали и не заметить горя других? И вместо того, чтобы поблагодарить вас за два года самопожертвования, она предпочла бежать от своих собственных проблем и оставить беззащитное дитя с удвоенным чувством вины?
— Я была уже не ребенок, мне было почти девятнадцать лет.
— Вы все еще ребенок, — жестоко сказал он. — Вы настолько добры, что почти глупы! Вы всем позволяете себя использовать, а особенно этой проклятой семейке на холмах.
— Но ведь они были так добры ко мне. Приглашали меня к себе домой и…
— Они не были добры. Они купили вас и лишили возможности возражать и сломили своими подарками. И сейчас вы просто стоите и блеете что-то, не осмеливаясь сказать «нет».
Это оказалось чересчур для Анны Марии. Слово «блеять» вызвало у нее смех, а за ним последовали и слезы. Она закрыла лицо руками.
— Не могли вы бы уйти сейчас? Мне… надо отдохнуть.
— Да, конечно, — он тут же поднялся. Немного постоял в нерешительности перед скрючившимся хрупким существом на кровати, глядя, как плечи поднимаются и опускаются от рыданий, которые она пыталась подавить.
Анна-Мария почувствовала, что ее щеку неловко гладят два пальца.
А потом дверь за ним захлопнулась.
Коль Симон мгновение постоял в темном коридоре у Клары, не решаясь зайти за Пером, который, разумеется, сидел на кухне и болтал с Кларой, пока она готовила ужин для Анны-Марии.
Коль прислонился к стене и закрыл глаза. Попытался выровнять дыхание, чтобы унять дрожь в теле.
Еще никогда ему не приходилось сдерживать себя так сильно, как сейчас, когда он прикоснулся к этому маленькому, изысканному созданию там, в комнате!
Ее мягкая, исцарапанная кожа. Ее отчаянные попытки скрыть свою беспомощность, свое горе из-за того, что кто-то напал на нее. Красота, ум, приветливый голос… Ее абсолютная доверчивость по отношению к нему — вперемешку с девичьей застенчивостью.
Таких девушек — одна на тысячи.
И она абсолютно недосягаема для потомка валлонских кузнецов, которого они называют Колем!
Усталый и отчаявшийся, он открыл дверь на кухню.
— Пошли, Пер! Нам надо на шахту.
10
Анна-Мария проснулась далеко за полдень и пришла в ужас. Рождественский праздник!
