году Пол Варбург предупредил Морти, чтобы тот «уходил с рынка» и вкладывал свои средства в наличные. Когда была проведена оценка имущества Морти, оказалось, что он оставил 28 718 213 долларов в ценных бумагах, недвижимость во Франции стоимостью около миллиона долларов, коллекцию книг, переплетов, картин и мебели стоимостью 153 427 фунтов стерлингов и, благодаря Полу Варбургу, 7 683 527 долларов наличными. За время, прошедшее с момента оценки имущества до его передачи наследникам, стоимость ценных бумаг Морти упала на 54%. Если бы не все эти наличные деньги, ситуация была бы сложной. А так наследники Морти очень гордились им. Несмотря на все опасения Джейкоба Шиффа по поводу расточительности Морти, Морти удалось отложить кругленькую сумму.
Goldman, Sachs повезло меньше. Под влиянием оптимистичного Уоддилла Катчингса в 1928 г. компания с некоторым запозданием решила заняться инвестиционно-трастовой деятельностью, в рамках которой банковский дом создавал траст, осуществлял инвестиции, продавал акции населению и, как надеялись, оставлял жирную долю себе. Идея Катчингса заключалась в том, чтобы создать торговую корпорацию Goldman, Sachs Trading Corporation с капиталом 100 млн. долл. и продать публике 10% своих акций, оставив 10% себе. Затем компания объединила эту долю с Финансово-промышленной корпорацией, которая, в свою очередь, получила контроль над акциями Manufacturers Trust Company. Все это могло бы поставить Goldman, Sachs в завидное положение, если бы было сделано в 1923, а не в 1928 году. В действительности же все эти взаимосвязи были настолько сложными, что после краха потребовалось десять лет судебных тяжб, чтобы разобраться, кто и кому что должен. Тем временем Кэтчингс вышел из состава фирмы и уехал в Калифорнию, чтобы стать радиопродюсером.
В результате обвала рынка в неловком положении оказались и другие. Старшая дочь Отто Кана, Мод, вышла замуж за генерал-майора сэра Джона Марриотта, переехала в Англию, и за некоторое время до краха Кан продал Мод крупные пакеты пяти различных ценных бумаг. Все пять ценных бумаг к 1930 г. почти ничего не стоили, когда Мод вернула их ему, и он смог продать их с удобным для себя рыночным убытком в 117 000 долл. Так казалось Следственному комитету Пекоры в 1933 г., изучавшему «внебиржевые» сделки, подобные этой, в попытке свалить вину за 1929 год. Отто Кан со свойственной ему урбанистичностью отрицал, что в этой внутрисемейной сделке было что-то «особенное». Когда же выяснилось, что Кан не заплатил подоходный налог за 1930, 1931 и 1932 годы, Кан вежливо объяснил, что, «видимо», он понес настолько большие убытки, что ему не пришлось декларировать доход. Когда на него надавили, он признался, что просто не может объяснить, почему он не платил подоходный налог. По его словам, он был «чудовищно невежественен в вопросах заполнения деклараций», которыми полностью занимался бухгалтер, «которому я очень доверяю». Как обычно бывает в таких расследованиях, никто на Уолл-стрит не пострадал, но расследование Пекоры привело к ужесточению правил банковской и инвестиционной деятельности, к созданию Комиссии по ценным бумагам и биржам и к концу безудержного финансирования.
В те тяжелые дни Великой депрессии даже семьи, пережившие крах, считали не только разумным, но и целесообразным снизить уровень жизни. Миссис Генри Селигман, состояние которой пострадало незначительно, оставила у себя Де Витта, но для видимости сократила расходы, уволив своего лакея Джона.
Не то было с Адольфом Льюисоном. В то время как все остальные то тут, то там вводили небольшую экономию, он продолжал жить как повелитель, тратя столько же, сколько и раньше, если не больше. Он сохранил четыре дома — на Пятой авеню, 881, в Элбероне, в Проспект-Пойнт на Верхнем Саранакском озере и на ферме «Хизердейл» в Ардсли-на-Гудзоне в округе Вестчестер. В Ардсли, помимо великолепных теплиц, в которых выращивались экзотические растения всех сортов, у него была миниатюрная железная дорога и собственная кузница. Его жена умерла в раннем возрасте, и с тех пор, к несчастью семьи, Адольф стал наступать на пятки. Он стал неисправимым. Разжав руки, его сын Сэм пришел к нему и закричал: «Отец! Ты тратишь свой капитал!» «Кто его сделал?» ответил Адольф Льюисон.
Он всегда любил музыку и никак не мог забыть те дни, когда был хористом в гамбургской синагоге. Теперь, когда ему было уже за семьдесят, он вдруг снова занялся пением. Он нанял нескольких учителей пения, в том числе известного в то время Дж. Бертрама Фокса. Всякий раз, когда Адольф принимал гостей, а это случалось часто, он требовал, чтобы гости слушали, как он тонким и дрожащим голосом поет немецкие лидеры — репертуар песен Шумана, Шуберта, Моцарта и Брамса. Семье это казалось недостойным, но, как будто пение было недостаточно плохим, в возрасте восьмидесяти лет он начал танцевать чечетку. Адольф утверждал, что эти занятия доставляют ему удовольствие. Он говорил, что танцевать чечетку — хорошая физическая нагрузка, а пение помогало ему в публичных выступлениях.
Он любил совершать экскурсии, как на автомобиле, так и на поезде. На протяжении всей депрессии он совершал грандиозные переезды в Европу и обратно, а также между своими резиденциями. Вместе с ним в длинной процессии автомобилей с шоферами (или частных железнодорожных вагонов, или отгороженных секций первого класса) ехала его свита — личный секретарь (мужчина), стенографистка (женщина), камердинер, повар, учителя пения, учителя танцев, преподаватель французского языка и личный парикмахер Густав Пурманн. (Зарплата Пурманна составляла всего 300 долл. в месяц, но Льюисон регулярно подкидывал ему чеки на 500 долл., картины импрессионистов, яйца и кур с «фермы Хизердейл» и, по крайней мере, в двух случаях, автомобили Buick). Затем были его друзья.
Мальчик, который с удовольствием читал Fremdenliste, теперь любил окружать себя людьми самых разных профессий. Возможно, из-за враждебного отношения семьи к его тратам, личный мишпох Адольфа Левисона состоял из гостей и онхенгеров. В обмен на их питание и дорожные расходы он просил только, чтобы они составляли ему приятную компанию.
Он предпочитал творческих людей (некоторые ревнители говорили, что он предпочитал и неевреев) — писателей, художников, певцов, танцоров, актеров. Он предпочитал «неизвестных», чьи таланты он мог открыть и помочь продвинуть. (Бэзил Рэтбоун был одним из первых членов свиты Льюисона, чье обещание было выполнено). Кроме того, поскольку он был таким веселым вдовцом, он не возражал против молодых дам, которые присоединялись к его вечеринкам и выполняли в основном декоративную функцию. Члены мишпоче всегда были желанными гостями в любом из домов Льюисона, и порой труппа последователей становилась настолько большой, что если друг не следил за планами хозяина на следующий день, то легко мог остаться
