Разговор естественно зашел о Тройственном пакте, заключенном тремя неделями ранее. Посол заявил, что он «ничуть не затрагивает политику СССР», т.е., надо полагать, никак ему не угрожает, поскольку вовсе «не затрагивать» интересы самой большой евразийской державы он не мог. Молотов ответил несколько уклончиво: «Поскольку можно судить по теперешним данным, пакт не является препятствием для улучшения и дальнейшего развития отношений <СССР. – В.М.> с державами, подписавшими пакт. Вместе с тем тов. Молотов подчеркнул, что пока тот пакт еще не дал и таких результатов, которые свидетельствовали бы о благоприятном влиянии пакта на развитие отношений участников пакта с другими странами». Визит в Берлин был еще впереди: в тот же день Шуленбургу был передан ответ Сталина на письмо Риббентропа.
«Прощаясь, тов. Молотов пожелал Того благополучно доехать и в самой Японии получить назначение на более высокий пост». Выше был только пост министра, на котором прочно, как казалось в тот момент, закрепился Мацуока. Того еще станет министром, причем дважды, но оба раза очень «неудачно» – в октябре 1941 г. в кабинете Тодзио, объявившем войну Соединенным Штатам и Великобритании, и в апреле 1945 г. в кабинете Судзуки, которому придется принимать решение о капитуляции Японии. Если бы Того не был назначен министром, то, вероятно, занял бы куда более скромное место в истории XX века. Но зато избежал бы Токийского процесса, тюремной камеры и смерти в военном госпитале под надзором американских тюремщиков.
«Держаться в рамках моего ответа Татэкаве»
Татэкава прибыл в Москву 23 октября, но еще до приезда сделал заявление, что не будет продолжать начатые Того переговоры, а начнет новые. Молотова это, разумеется, заинтриговало. Во время прощальной беседы с Того нарком поинтересовался подробностями, но тот был не в курсе: видимо, Мацуока уже не считал нужным его информировать. 30 октября Татэкава сообщил Молотову новые японские предложения, которые предусматривали договор не о нейтралитете, но о ненападении, аналогичный советско-германскому пакту 1939 г., и передал его проект:
«Статья 1. Обе договаривающиеся стороны обязуются взаимно уважать их территориальные права и не предпринимать никакого агрессивного действия в отношении другой стороны ни отдельно, ни совместно с одной или несколькими третьими державами.
Статья 2. В случае, если одна из договаривающихся сторон окажется объектом военных действий со стороны одной или нескольких третьих держав, другая сторона не будет поддерживать ни в какой форме эти третьи державы.
Статья 3. Правительства обеих договаривающихся сторон будут поддерживать в будущем тесный контакт друг с другом для обмена информацией или для консультаций по вопросам, затрагивающим общие интересы обоих правительств.
Статья 4. Ни одна из договаривающихся сторон не будет участвовать в какой-нибудь группировке держав, которая прямо или косвенно направлена против другой стороны.
Статья 5. В случае возникновения между договаривающимися сторонами споров и конфликтов по вопросам того или иного рода таковые споры и конфликты будут разрешаться исключительно мирным путем в порядке дружественного обмена мнениями или в нужных случаях путем создания комиссии по урегулированию конфликта.
Статья 6. Настоящий пакт вступает в силу со дня его подписания и сохраняет силу в течение десяти лет. Если ни одна из договаривающихся сторон не денонсирует его за год до истечения указанного срока, настоящий Пакт будет считаться автоматически продленным в своем действии на следующие пять лет».[594]
Записи этой беседы не опубликованы, поэтому ее содержание известно только из телеграммы Молотова полпреду Сметанину. Японская сторона предлагала «дипломатический блицкриг»: побыстрее заключить договор, а потом решать все прочие вопросы. Принимая аналогию с нормализацией советско-германских отношений, нарком решил довести ее до логического завершения: «Напомнив послу, что в 1939 году между СССР и Германией не просто был подписан пакт о ненападении, но одновременно была достигнута договоренность о существенных интересах обеих сторон <красиво сказано. – В.М.>, я сказал, что в связи с этим хотел бы получить пояснения по вопросам, затронутым в нашем ответе от 14 августа… Татэкава ответил, что японское правительство желает заключить пакт без каких-либо компенсаций».
Мацуока явно недооценил партнеров. Может, был уверен, как некогда Гитлер и Риббентроп, что Москва с радостью ухватится за его предложение и не потребует ничего взамен? Если так, то новый министр был крайне наивен, а в это поверить трудно. Очевидно, решил поблефовать – авось, выйдет, – но Москва сразу дала понять, что с ее условиями придется считаться. Молотов четко повторил Татэкава все то, что уже говорил Того: о неприемлемости дальнейшего сохранения Пекинской конвенции и тем более Портсмутского мира в качестве основы двусторонних отношений и о необходимости параллельного рассмотрения пакта и «ряда практических вопросов, интересующих обе стороны». Цену согласия, которой посол немедленно поинтересовался, Молотов пока не назвал, сославшись на необходимость изучить полученный проект и на отсутствие ответа на августовские предложения.
Впрочем, нет, Мацуока не был так уж наивен. Зная от Риббентропа, что Молотов собирается в Берлин, он проинформровал германского коллегу, что хочет заключить пакт с Москвой по образцу советско-германского, и попросил повоздействовать на «железного наркома», дабы смягчить его позицию.[595] Готовясь к визиту, Молотов записал: «О советско-японских отношениях – держаться вначале в рамках моего ответа Татэкаве <так записана фамилия посла в оригинале. – В.М.>», имея в виду именно этот разговор. Первым поднял вопрос Риббентроп, напомнив, что «в свое время он в Москве высказал Сталину свой взгляд, как Германия приветствовала бы улучшение советско-японских отношений. Он понял Сталина тогда так, что было бы неплохо, если бы Германия содействовала в этом отношении. Он это сделал и полагает, что эта работа принесла уже некоторые плоды. Не только во время пребывания в Москве, но в течение последних 7-8 лет [Получается, со времени прихода нацистов к власти в 1933 г. Интересно…] он считает, что между СССР и Японией возможно такое же разграничение сфер интересов, как между СССР и Германией [Согласно германской записи, Риббентроп не просто выступал за «русско-японское согласие», но «в разговорах с японцами». С Осима, что ли, за ликерами?]. Он считал и считает, что территориальная политика Японии должна быть направлена не на Север, а на Юг. Он сделал все возможное, чтобы это было так <?! – В.М.>. Он это сделал и по другой причине, исходя из мысли, что рано или поздно Англия будет с Германией воевать, и он рекомендовал японцам вести эту политику и сам ее всячески поддерживал» (советская запись; разночтений с германской нет).
Гитлер о Японии почти не вспоминал, Молотов не спрашивал. Разговор снова вернулся к ней только во время последней беседы в бомбоубежище Риббентропа. «Министр говорит о том, что он всегда проявлял интерес к отношениям между СССР и Японией. Он не знает, может ли он спросить у Молотова о состоянии этих отношений. Со слов Молотова он понял, что имеются признаки, что эти отношения будут улучшаться более быстрыми темпами. Он располагает информацией, что в Японии придают значение заключению пакта о ненападении с СССР. Он не хочет вмешиваться в эти дела, но считает, что может быть полезно переговорить по этим вопросам. Может быть, выявится необходимость посреднического влияния Германии. Он помнит слова Сталина, что азиатов он, Сталин, знает лучше, чем Риббентроп. Но он, Риббентроп, знает, что Япония готова к соглашению с СССР на широкой основе. Если удастся заключить пакт о ненападении, то Япония хотела бы в широком масштабе урегулировать все висящие в воздухе вопросы советско-японских отношений. Японцы его ни о чем <т.е. о посредничестве. – В.М.> не просили. Но Риббентроп говорит, что им получены сведения, что японское правительство в случае заключения договора о ненападении готово признать интересы СССР во Внешней Монголии <МНР. – В.М> и Синьцзяне, если удастся достигнуть соглашения с Китаем. В случае присоединения СССР к пакту трех, что было бы равносильно договору о ненападении с Японией, стало бы возможным установить сферы интересов СССР в Британской Индии. В вопросах сахалинских концессий японцы тоже готовы были бы пойти навстречу, если состоится соглашение. Но японцы должны для этого преодолеть некоторое сопротивление внутри страны». Заключительными фразами Риббентроп дал понять, что информирован о конкретных проблемах советско-японских отношений и готов помочь в их разрешении.
Ссылаясь на то, что Мацуока осенью 1940 г. выступал за превращение Тройственного пакта в «пакт четырех» путем присоединения к нему СССР и сообщил свои предложения в Берлин, некоторые авторы называют именно его подлинным автором плана, который рейхсминистр поведал Молотову.[596] Это, конечно, явное преувеличение. Во-первых, Риббентроп сам давно вынашивал эту идею, в том числе под влиянием Хаусхофера, да и сторонники ее в Берлине, хоть и немногочисленные, но всегда были. Во-вторых, задолго до Мацуока эту идею многократно «озвучивал» Сиратори, о чем посол Отт тоже сообщал Риббентропу. Конечно, рассчитывая на взаимопонимание с Японией, рейхсминистр мог излагать собеседнику свои мысли более уверенно.
