заполненных мной — в основном в обнаженном виде.
Мой цветок лотоса может притворяться ханжой, но я знал, что ему нравится видеть меня обнаженным.
Заметка для себя: с этого момента ходить по пентхаусу без одежды.
Я постоянно ухмыляюсь, перелистывая страницы, жадно запоминая каждую деталь.
Но потом все меняется.
Моя улыбка сходит на нет, когда я вижу что-то другое.
Он нарисовал меня полуголым, и рядом со мной, как я предполагаю, находится его силуэт, но он безликий. На следующей странице есть контур его лица, но хаотичные черные линии заполняют его черты. На следующей странице он нарисовал настолько агрессивные черные линии, что они проткнули бумагу насквозь.
Блять.
Пожалуйста, не говорите мне, что он так себя видит.
Мой телефон вибрирует, и я думаю, что это он, поэтому кладу блокнот туда, откуда взял.
Вытащив телефон, я вдруг чувствую жажду, поэтому наливаю стакан воды из кувшина, который стоит на столе.
Стакан остается висеть в воздухе, пока я открываю сообщение, полученное с незнакомого номера.
Твой прощальный подарок.
Я нажимаю на прикрепленное видео, и все мое тело напрягается.
На видеозаписи видна экстравагантная гостиная с плюшевым ковром и белым диваном. Юная версия Брэна, не старше пятнадцати или шестнадцати лет, сидит в углу и черкает что-то в блокноте. Мои пальцы сжимают корпус телефона, когда я вижу Грейс, сидящую рядом с ним, с тонкой рукой, перекинутой через его плечо. На ней красный атласный топ и шорты, которые определенно сюда не подходят.
— Я просто не понимаю, — он вздыхает. — Что есть у Лэн, чего нет у меня?
— Ничего, милый, — воркует она и гладит его по волосам.
— Но он получает всех девушек.
— Они не имеют значения. Ты тот, кто предназначен для величия.
— Правда? — он смотрит на нее, овечьим и полным надежды взгляд, и мое сердце начинает бешено колотиться под грудной клеткой.
— Правда, — ее скрипучий фальшивый мягкий голос эхом отдается в воздухе. — Что касается девушек, то они никто. Я более зрелая и красивая. И знаешь что? Я нахожу тебя гораздо более харизматичным, чем он.
— Ты… так считаешь?
Она целует его, и он обхватывает рукой ее шею, чтобы поцеловать в ответ, но это в лучшем случае неловко и неуверенно.
Кусок гребаного дерьма, кажется, не замечает этого, расстегивая пуговицы на его рубашке.
— Я заставлю тебя почувствовать, что ты лучше него, и однажды сделаю тебя его Богом.
Он кивает, но не прикасается к ней, пока она целует его шею, грудь, а затем спускает штаны. Он вздрагивает, когда она обхватывает рукой его член. Он пытается отстраниться, когда она снимает шорты и устраивается на нем сверху.
— Мне… это не нравится, — шепчет он, и его голос такой низкий, что я бы его не услышал, если бы не включил громкость на максимум.
— Тс-с-с, милый. Я обещаю, что тебе понравится, — она подрочила ему еще несколько раз. — Видишь, ты уже твердый.
— Грейс… — он сглатывает, красные пятна покрывают все его тело. — Я не думаю, что мне нравится секс… пожалуйста, перестань….
— Ерунда, милый. Всем нравится секс, — она гладит его по волосам, а потом шепчет: — Ты же не хочешь, чтобы тебя считали странным по сравнению с твоим братом, Брэн? Твои мама и папа будут очень разочарованы.
Он трясет головой, и она насаживается на него одним движением. Он кричит. И не от удовольствия.
Крик, похожий на «нет».
Но теперь его больше не слышно, потому что она зажимает ему рот рукой и стонет. Приглушенные звуки, которые вырываются у него, когда он пытается вывернуться, будут преследовать меня до конца моей гребаной жизни.
— Мммм… Мммм… Мммм… Мммм…
В воздухе раздается звук разбивающегося стекла, и по моей руке распространяется ожог. Я понимаю, что раздавил стакан, и чувствую, как вода и кровь стекают по запястью и капают на пол, но не могу отвести взгляд от его лица.
Растерянность.
Боль.
Злость.
Звериный рык раздается вокруг меня, и я понимаю, что он мой. Мое тело вибрирует от ярости, настолько сильной, что зрение застилает чернота. Демоны, о существовании которых я и не подозревал, наполняют мою кровь, а в затылке образуется давление.
Я смотрю и слушаю, я знаю, просто знаю, что пути назад уже нет.
Глава 36
Брэндон
Иногда я чувствую, что со мной все в порядке. Я немного могу дышать, могу двигаться, бегать, говорить и улыбаться.
Я могу существовать и не страдать от метафорического кровотечения в моей проклятой голове.
В другие дни я чувствую, что меня наказывают за хорошие дни. Наказывают за то, что я чувствую себя счастливым, когда у меня нет на это права.
Дни, когда у меня чешется запястье, а мой разум превращается в сатиру из жгучих эмоций и пульсирующих импульсов.
Дни, когда трудно дышать, не захлебываясь липкими чернилами, заливающими мой мозг с того самого дня, когда я отказался от контроля из-за своей испорченной гордости.
Сегодня один из таких дней.
Сегодняшний день начался с того, что я проснулся в объятиях самой прекрасной, самой ласковой души, которую я когда-либо встречал, и почувствовал, что испачкал его своими чернилами.
Я чувствовал, что запятнал его, зарывая все глубже в черную дыру моего существования, пока он тоже не погрузится в нее.
Пока у него, как и у меня, не будет выхода.
Вот почему я не хотел, чтобы он видел настоящего меня. Я не хотел, чтобы вообще кто-либо меня видел. Потому что, как только они переступят порог идеального образа и заглянут внутрь, они найдут там грязный, бесхребетный кусок гребаного дерьма, худший враг которого — его собственный разум.
Николай проснулся от того, что я вытирал пятна с его груди и думал, что я глажу его. Он улыбался, а я не мог смотреть ему в глаза, чтобы не провалиться еще глубже в эту грязную дыру в своей душе.
Он улыбался, и какое-то время все было хорошо.
До определенного момента.
Пока Грейс не решила прийти на ужин, и мне снова не пришлось сесть напротив нее и притворяться, что меня не разрывают на части мои демоны. Мне приходилось глотать пищу и заставлять себя есть, когда желудок требовал вывернуть ее наружу.
Стало еще хуже, когда рядом сидел Николай. Чем больше он наблюдал за мной, словно мог содрать с меня внешний слой и увидеть все уродливые части, тем больше усиливалась тошнота.
Раскалывающаяся мигрень била по затылку и мутила зрение, когда я пытался
