Они миновали лесок и припарковались на площадке, засыпанной гравием.
— Все. Проезд запрещен. Дальше пешим ходом.
Пассажир не имел ничего против. Однако в первый раз вынул из кармана руку, которая показалась Шурке неожиданно белой по сравнению с загаром лица. Будто она была вываляна в зубном порошке или на ней надета перчатка из тончайшей резины.
Этой рукой Феликс открыл дверцу машины и расстегнул ворот пальто.
— Уже недалеко, — сказал он, — что ж, пройдемся. — А Шуркин взгляд бессовестно проанализировал перемену обстановки и с удивлением обнаружил, что никакой взрывчатки и никакого ватина под пальто не скрывалось. Напротив, похоже, что там не скрывалось совсем ничего, кроме наготы.
«Еще один маньяк, — испугался он и постарался выдержать дистанцию хотя бы метра в три, так… на всякий случай. — Чего я прицепился к нему с расспросами? — Удивился он сам себе. — Они же из одной психушки. Вот я дурак! Точно! — На момент в Шуркиной голове наступила полная ясность ситуации. — Да они же где-то выросли вместе. В одном классе учились. Правильно. «Когда-нибудь Феликс ко мне вернется» — вот он и стремится сюда перебраться, а денег, небось, даже на нижнее белье не заработал. Чего ж он в шахматы не играл на деньги? — Шурка даже расхохотался над своим открытием. — Ну ведь придумали же спектакль, два психа! Чуть с толку меня не сбили».
Но «маньяк» вдруг неожиданно снял с себя сапоги и остался стоять голыми ногами на земле, довольный, как младенец, который не имеет понятия, зачем нужна уличная обувь и зачем это придумали одевать под нее какие-то дурацкие носки. «Полтергейст» был отменно доволен собой и, поднимая с дорожки свою ужасную антикварную обувь, будто решил оправдаться перед Шуркой:
— …босыми ногами… пройтись по земле!
— «…молись, чтоб она тебя удержала, — продолжил Шурка, — пусть Нина получит привет от сына, которого никогда не рожала…» Откуда вы знаете это стихотворение? — удивился он.
Но последняя фраза подействовала на «безумного» Феликса, как выстрел между лопаток, и Шурка прикусил себе язык. «Что-то я не туда загреб, — решил он, — с психами нужно обращаться аккуратно».
— Пардон… я думал, вы знаете. Вы не догадываетесь, чье это творчество?
До самой проходной «дачи» «полтергейст» не проронил более ни слова. Шурка вел его в обход вдоль высокого, выкрашенного зеленой краской забора, через канавы и колючие кусты, пока не выбрался на узенькую, едва заметную тропинку, упирающуюся в такую же незаметную дверь с глазком и решеткой домофона.
— Отойдите подальше, — попросил он Феликса и несколько раз нажал на звонок. Из домофона раздалось зловещее шипение. — Позовите Настю, — прокричал он.
Из двери высунулась упитанная женщина:
— Чего тебе?
— Настю позовите. Вы не помните меня, тетя Галя? Пожалуйста, позовите. Срочно надо.
— Ах ты, обормот! — рыкнула тетя Галя и захлопнула дверь перед его носом.
— Сейчас, — Шурка сделал жест рукой Феликсу, дескать, не дрейфь, прорвемся. И действительно, не прошло часа, как из двери выскочила девушка в белом халатике, которую вполне можно было назвать Настей, да притом хорошенькой, кукольно миниатюрной и вполне привлекательной для молодого человека вроде Шурки.
Феликс скрылся за деревом. Переговоры продолжались недолго, негромко, с хихиканьями и недвусмысленными ужимками с обеих сторон. Феликс не должен был расслышать подробностей, а должен был лишь скромно стоять за деревом и млеть от того, какой мощнейший психологический прессинг применяет его доверенное лицо, не скупясь на дорогостоящие обещания.
— Я же сказал, в ближайшие выходные… — крикнул Шурка, закрывая за ней потайную дверь, и, потирая руки, подошел к Феликсу. — Ну вот, на час до вечернего обхода я договорился. Потом у них пересменка, и, если захотите, еще раз можно будет пройти. Только учтите, вы его родной дядя, брат Наташи из Челябинска.
Феликс достал из кармана своей неприлично бледной рукой пачку стодолларовых купюр.
— Такая валюта у вас еще котируется?
Шурка так и остолбенел.
— Еще… котируются… — выдавил он из себя, с трудом поворачивая внезапно прилипший к небу язык. — Но… что вы! Спасибо, не надо… я же…
— Награди девочку. Своди ее в ресторан. Свози на море. Бери, они мне теперь ни к чему.
Когда белый халатик Насти снова показался в дверях, а пальчик, высунувшись из кармана, нежно поманил к себе Феликса, Шурке в пору было самому отдыхать на «даче». К этому времени он окончательно утратил способность соображать. За последние несколько часов в его голове столько раз наступала полная ясность, что эта голова мало чем отличалась от рюмки на хрупкой опоре, но с хорошо взбитым коктейлем из серо-белого вещества. Да еще с трубочкой и ломтиком зеленой капусты, чтобы жизнь не казалась слишком безнадежной для понимания штукой.
— А… я подожду вас… подвезу… — робко проблеял он вслед удаляющемуся Феликсу.
— Спасибо, не стоит.
— Ну, может быть, я что-нибудь еще… смогу для вас сделать?
— Только одно, — обернулся к нему Феликс. — Вспомнить, если я вернусь через двадцать лет.
Глава 4
Сопровождая «дядю Феликса» по путаным коридорам и узким лестницам, медсестра умирала от любопытства:
— Ты действительно его дядя? Ну, даешь! Так похож… Боже мой, я бы сразу узнала. — Она то строила глазки, то испуганно останавливалась, чтобы заглянуть за угол, не идет ли врач, то снова принималась кокетничать. — Ну, Алька! Потрясное сходство. Надо будет ему портреты заказывать. Нет, ты точно его дядя?
Молчаливый посетитель только кивал головой. Смысл этих назойливых расспросов, впрочем, как и «потрясного сходства», стал ему ясен сразу, как только распахнулась дверь палаты. Феликс не успел переступить порог, как взгляд уперся в его собственный портрет, висящий на противоположной стене в пластиковой рамке. Выполненный акварелью во всех оттенках со сходством не то чтобы «потрясным», а скорее фотографическим. Будто на него смотрело отражение. Смотрело и снисходительно улыбалось, давая понять, что ты, парень, никого здесь не удивил своим загадочным появлением. Здесь тебя имели в виду… и твое «редкое иностранное» имя уже склонялось по всем падежам и младшим медперсоналом, и высшим «опекунским советом».
Портрет произвел на Феликса эффект ведра холодной воды, притороченного над дверью специально по поводу его визита — единственного верного способа вывести из ностальгического небытия с одурманивающим запахом юности. Из загазованных московских улиц и яркого солнца на пропитанном влагой асфальте… Из декорации прошлой жизни, которая все так же посещала его в снах и которая давно казалась чем-то иррациональным, несуществующим.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
