Я вынуждена была нести эту ношу одна. Я не осмеливалась признаться Гарри, как глубоко мы увязли, только вскользь упомянув, что мы заложили одно поле и маленькую ферму, чтобы выплатить по закладной. Я не могла рассказать Гарри, что я беру взаймы, чтобы платить жалованье слугам, покупать семена, чтобы противостоять банкротству, которое уже стоит за нашими плечами. Ничего этого я не осмеливалась сказать Гарри, и я чувствовала себя такой одинокой. План, придуманный Ральфом для разорения Гарри, оказался роковым для меня. В моей великой битве за землю, в битве за то, чтобы увидеть себя и своего ребенка хозяевами, я все поставила на урожай.
И если его не будет, я погибну.
И не я одна. Селия, Гарри, Джон и дети также будут разорены. Мы исчезнем, как исчезают все банкроты. В лучшем случае мы сможем купить маленькое хозяйство в Девоне, или Корнуэлле, или, возможно, в чертовой Шотландии. Там, где земля стоит дешево. И я больше никогда по утрам не буду видеть холмы Вайдекра. Никто не назовет меня «Мисс Беатрис» с любовью в голосе. Никто не назовет Гарри «Сквайр», будто это его имя. Мы будем чужими. Здесь наша семья живет и охраняет эту землю со времен норманнов. Там мы станем никем.
Я вздрогнула и опять придвинула к себе счета. В первую очередь я должна оплатить те из них, которые поступили от торговцев Чичестера. Я совсем не хотела, чтобы Селия узнала от повара или прислуги, что нам отказали в поставках. К ним я добавила счета от кредиторов, которые должны быть оплачены в этом месяце. Они принадлежали мистеру Левеллину, банку, лондонским ростовщикам и нашему поверенному, который одолжил мне сотню фунтов на покупку семян. Здесь же оказался счет от торговца овсом, который мы не выращивали, и от торговца сеном. Теперь, когда нам принадлежало мало лугов, нам приходилось покупать сено, а оно стоило бешеных денег. Наверное, имело смысл продать некоторых лошадей, но я знала, что едва на рынке появится первая лошадь из Вайдекра, как все поймут, что это сигнал о бедствии, и на нас обрушится шквал кредиторов. И мелкие счета погребут под собой истекающий кровью Вайдекр.
Я не имела денег, чтобы оплатить даже самые ничтожные счета, и чувствовала, как кредиторы собираются вокруг меня словно стая волков. Я знала, что должна освободить от них и себя, и Вайдекр, но не знала как.
Последние счета я сложила в одну стопку. Сюда относились те, которым придется ждать. Винные торговцы, которые знали, что стоимость вина в наших кладовых превышает их счета. Кузнец, работавший на нас с тех пор, как стал подмастерьем. Сапожник, столяр, шорник — все эти маленькие люди, которые могут только просить, но ничего не могут требовать. Даже если я не заплачу им, они не будут угрожать мне.
Итак, передо мной лежали три аккуратные стопки. Я швырнула их в ящик стола. Мне не требовалось перебирать их, я и так все время о них помнила. Даже ночью, когда мне снились странные люди, говорящие с городским акцентом: «Подпишите здесь, подпишите там». Я одна несла эту ношу, надеясь только на старых добрых богов Вайдекра, которые пошлют солнце и теплый ветер на нашу землю и сделают ее золотой, а меня — свободной.
Я позвонила и приказала приготовить Ричарда к прогулке. Я не могла больше сидеть взаперти. Я не могла показывать нашу землю Ричарду, как показывал мне ее папа, с бесподобной уверенностью хозяина, но вывезти его на прогулку я еще могла. Эта земля пока принадлежала мне.
Личико моего ребенка сияло, как всегда. Из всех детей, которых я когда-либо видела, Ричард был самым добродушным. Но и безусловно, самым избалованным, я признавала это. Если Джулия в его возрасте целыми часами спокойно сидела в коляске, то Ричард норовил вылезти из нее. Джулия могла полдня играть одной игрушкой, а Ричард все время выбрасывал ее и поднимал отчаянный рев, если она тут же не оказывалась у него снова. Подобный трюк он проделывал часами, и выдержать это могли только очень хорошо оплачиваемые слуги. Он был избалованнейший ребенок. И очень хорошенький. И он обожал меня.
Поэтому я радостно бросилась к нему, крепко сжала его в объятиях и засмеялась от счастья при виде его восторга. Когда няня уселась в коляску, я передала Ричарда ей, удостоверившись, что она крепко его держит, вручила малышу погремушку и села напротив них.
Соррель неторопливо поскакала по подъездной аллее, и Ричард грохотом погремушки приветствовал приближающиеся деревья, солнечные пятна на траве, пролетающих птиц. С каждой стороны погремушки были прикреплены серебряные колокольчики, и от их звона Соррель тревожно оглядывалась и прядала ушами. Так мы добрались до дороги на Лондон и остановились, пропуская дилижанс. Ричард весело помахал своей погремушкой, мужчина, сидящий наверху, помахал в ответ, и, развернув коляску, мы отправились в обратный путь. Небольшая прогулка. Но когда вы любите ребенка, ваш мир сужается до размеров его маленьких радостей и крохотных островков счастья. Ричард дал мне это.
Мы уже приближались к повороту подъездной дороги, когда Ричард вдруг поперхнулся. Раздался смешной звук, совсем непохожий на его обычный кашель с открытым ртом. Давясь, он стал хватать воздух губами. Я натянула поводья, и лошадь встала. Мы с няней тревожно глянули друг на друга, и она испуганно выхватила из рук Ричарда погремушку. Одного из звонких серебряных колокольчиков на ней не хватало. Ричард проглотил его, и теперь он задыхался, пытаясь набрать в грудь воздуха.
Коляска даже накренилась, когда я схватила ребенка и плашмя бросила на свои колени. Не знаю, как это мне пришло в голову, но я сильно стукнула его по спине, а затем схватила за ножки и перевернула вниз головой, возможно, вспомнив его появление на свет и тот задыхающийся звук, который он издал при этом.
Ричард пронзительно вскрикнул, но никакого серебряного колокольчика не выпало. Я почти бросила его няне и, занеся над лошадью кнут, закричала:
— Где доктор Мак Эндрю?
— В деревне, с леди Лейси, — выдохнула она и прижала Ричарда к своему плечу.
Его хриплое дыхание становилось все более болезненным. Было невыносимо это слышать. Он давился и перхал, но эти усилия почти ничего не давали. Ему не хватало воздуха. Мой мальчик умирал, здесь, в моей коляске, на земле Вайдекра, солнечным утром.
Я хлестнула Соррель кнутом, и она, низко пригнув голову, перешла в дикий галоп. Коляска раскачивалась и переваливалась, как лодка, но я все погоняла и погоняла лошадь. Ветер бил в мое лицо, я едва могла что-нибудь видеть. Но один взгляд на малыша сказал мне, что воздух не достигает его легких. Его губы стали почти синими, и он уже едва покашливал.
— Где в деревне? — проревела я сквозь грохот копыт и скрип раскачивающейся коляски.
— У викария, я полагаю, — взвизгнула миссис Остин, ее лицо было белым, как воротник, от страха за Ричарда и за себя в такой сумасшедшей скачке.
Мы вихрем ворвались в деревню, и тут я услышала, как хрустнула шея курицы, неожиданно попавшей под колесо коляски. Я натянула поводья так сильно, что копыта Соррель почти зарылись в землю, бросила их миссис Остин и выхватила у нее Ричарда. Уже поздно. Слишком поздно. Он больше не дышал.
Я побежала по садовой дорожке к дому, тельце моего сына безжизненно болталось на моих руках, веки были такими же синими, как его губы, маленькая грудная клетка не поднималась. Дверь распахнулась, и показалось испуганное лицо доктора Пирса.
— Где Джон? — сказала я.
— В моем кабинете, — ответил викарий. — Что случи…
Я распахнула дверь, в комнате были Селия, миссис Мерри, старая Марджори Томпсон, склонившиеся над столом. Но я видела только Джона.
— Джон, — выговорила я и протянула ему тельце моего сына.
Он никогда не прикасался к нему, хотя ребенку исполнился почти уже год. Но сейчас, одним быстрым взглядом окинув синие веки и губы ребенка, Джон выхватил Ричарда у меня из рук и положил его на стол. Тельце оставалось неподвижным, головка упала в сторону, будто он уже был трупом. Джон сунул руку в карман жилета и достал серебряный перочинный ножик, который всегда носил с собой.
