Первым делом они поспешили к сторожке привратника, дверь которого нашли незапертой; с пистолетами в руках они предстали перед насмерть перепуганным лакеем и приказали ему молчать. Затем они спросили его, когда лорд Каслвуд прибыл в замок. (У Эсмонда кружилась голова и ноги отнимались, когда он задавал этот вопрос.) "Вчера вечером, часов около восьми", — был ответ. "И что же он стал делать?" — "Его милость отужинали вместе с сестрицею". — "Кто прислуживал за столом? Ты?" — Да, он и горничная миледи, они вдвоем подавали ужин, тогда как прочие слуги хлопотали на кухне; в замке не нашлось вина, и его милости пришлось запивать еду молоком, чем он весьма был недоволен; и… и госпожа Беатриса ни на шаг не отпускала от себя мисс Люси. Постель милорду ведено было приготовить в комнатке капеллана, что по ту сторону двора. Госпожа Беатриса спустилась вниз и шутила и смеялась со служанками, а потом заперлась у себя; а милорд еще долго стоял и переговаривался с нею через дверь, и она все смеялась над ним. Потом он вышел во двор и стал ходить взад и вперед, а она выглянула из верхнего окна; и милорд стал умолять ее, чтобы она сошла вниз и посидела бы с ним немного; но она не захотела и только все смеялась над ним, а потом захлопнула окно; тогда милорд что-то проговорил на чужом языке, что звучало похоже на брань, и ушел в отведенную ему комнату спать.
— И это все?
— Все, — отвечал лакей, призывая честь свою в свидетели; не видать ему райского блаженства, коли он лжет.
— Нет, было вот еще что. По приезде, а потом еще раз или два за ужином милорд, как водится, поцеловал свою сестрицу, и она его тоже.
Услышав это, Эсмонд заскрежетал зубами от ярости и, верно, задушил бы растерявшегося беднягу лакея, если бы Каслвуд, покатываясь со смеху, не схватил его за руку.
— Если тебе весело оттого, что твоя сестра целуется с посторонними мужчинами, — сказал Эсмонд по-французски, — боюсь, Беатриса не раз еще доставит тебе случай позабавиться. — С горечью подумал Эсмонд о Гамильтоне, Эшбернхэме, обо всех, кто прежде срывал те розы, аромат которых вдыхал теперь молодой принц! Сердце сжалось в нем при этой мысли. Уста Беатрисы показались ему оскверненными, ее красота потускнела, стыд и гордость встали стеною между ним и ею. Любовь умерла в его сердце; если бы теперь Беатриса предложила ему свою любовь и корону в придачу, он с содроганием отверг бы и то и другое.
Но презрение к Беатрисе не умерило гнева полковника против человека, послужившего поводом, если не причиною зла. Фрэнк задремал, прикорнув на каменной скамье у стены. Эсмонд же расхаживал по двору взад и вперед, думая о том, как быть дальше. Не все ли равно, что произошло или чего не произошло между принцем и этим жалким вероломным созданием. Быть может, мы поспели вовремя, чтобы спасти от позора тело ее, но не душу; не она ли сама надоумила принца приехать сюда, лаской и хитростью постаралась избавиться от прислуги, которая могла помешать им. Сердцем она уже пала, если даже телом еще оставалась чиста; а ведь он целую жизнь посвятил тому, чтобы борьбой и преданностью расположить к себе это сердце, которое она готова была продать за герб с короною или мановение августейшего ока.
Передумав все свои горькие думы, он растолкал бедного Фрэнка, который поднялся, зевая во весь рот, и объявил, что видел во сне Клотильду.
— Ты должен поддержать меня в том, что я намерен предпринять, — сказал ему Эсмонд. — Мне пришло на ум, что, быть может, этот негодяй лишь повторял затверженный урок, и все, что он нам наговорил, — ложь; но если так, то мы узнаем истину от джентльмена, который почивает в комнате капеллана. Только сперва попробуем дверь, ведущую в покои миледи (так называли у нас комнаты, расположенные в северо-западном крыле), точно ли она заперта изнутри, как он говорил. — Мы дернули дверь, но она не поддалась; лакей был прав.
— Можно было отворить ее и потом запереть снова, — сказал несчастный Эсмонд. — Сколько раз основательница нашего рода впускала нашего предка таким путем!
— Что ты думаешь делать, Гарри, если… если мы узнаем, что лакей обманул нас? — Молодой человек с тревогой и страхом заглянул в глаза своему родственнику; должно быть, выражение этих глаз не предвещало ничего хорошего.
— Прежде всего послушаем, что нам скажут здесь, и совпадает ли это с рассказом лакея, — сказал Эсмонд и, войдя в пристройку, отворил дверь в комнату, о которой вот уже двадцать пять лет привык думать, как о своей. На столе горела свеча, принц лежал на постели одетый и спал, но Эсмонд не слишком заботился о том, чтобы не нарушить его покой. Принц проснулся и, увидя перед собой две мужские фигуры, поспешно выхватил из-под подушки пистолет.
— Qui est la? [125] — окликнул он.
— Маркиз Эсмонд, ваше величество, — отвечал ему полковник. — Маркиз Эсмонд, который прибыл, чтобы приветствовать ваше величество в своем Каслвудском замке и доложить о событиях, происшедших в Лондоне. Следуя королевскому приказу, я всю последнюю ночь, после того как мы расстались с вашим величеством, провел в переговорах с друзьями короля. Весьма досадно, что желание вашего величества совершить загородную прогулку и посетить наш скромный дом побудило короля без предупреждения покинуть вчера Лондон, так как именно вчера представился случай, который едва ли повторится, и если бы королю не заблагорассудилось проехаться в Каслвуд, быть может, принц Уэльский почивал бы сейчас в Сент-Джеймском дворце.
— Проклятие! Джентльмены, — вскричал принц, вскакивая с постели, на которой лежал одетым, — доктор заезжал ко мне вчера утром после того, как целую ночь провел у постели моей сестры, и сказал, что в этот день для меня нет никакой надежды увидеться с королевой.
— Но обстоятельства сложились иначе, — сказал Эсмонд, снова низко кланяясь принцу, — ибо в настоящее время королева, несмотря на все старания доктора, вероятно, уже скончалась. Состоялось заседание Совета, назначен новый лорд-казначей; войска были подготовлены к тому, чтобы встать на защиту прав вашего величества, и пятьдесят преданных джентльменов, принадлежащих к цвету британского дворянства, собрались, чтобы сопровождать во дворец принца Уэльского, который в настоящее время был бы уже признанным наследником престола, а может быть, и королем… если б вашему величеству не пришла охота подышать деревенским воздухом. Мы были готовы, лишь одной особы не оказалось на месте — всемилостивейшей особы вашего величества, которая…
— Morbleu, monsieur [126], вы слишком часто употребляете этот титул! — вскричал принц; он стоял у постели и явно ждал, чтобы кто-нибудь подал ему кафтан. Но ни один из нас не тронулся с места.
— Постараемся в будущем пореже досаждать вам этим, — ответил Эсмонд.
— Что означают ваши слова, милорд? — спросил принц и что-то пробормотал сквозь зубы; Эсмонд уловил выражение guet-apens [127].
— Если кто-нибудь и ставил вам ловушку, сэр, — сказал он, — то не мы. Не по нашему приглашению вы находитесь здесь. Мы же явились для того, чтобы отомстить за бесчестие нашего рода, а не довершить его.
— Бесчестье! Morbleu, никакого бесчестья не было, — сказал принц, густо покраснев, — все это лишь невинная забава.
— Которую предполагалось закончить всерьез.
— Клянусь честью дворянина, милорды, — порывисто вскричал принц, что…
— Что мы поспели вовремя. Непоправимое еще не совершилось, Фрэнк, сказал полковник Эсмонд, повернувшись к молодому Каслвуду, который в продолжение этого разговора оставался у дверей. — Взгляни на этот листок бумаги: его величество соизволил сочинять стихи в честь — или на бесчестие Беатрисы. Узнаю почерк и орфографию его величества: "Madame" и "Flamme", "Cruelle" и "Rebelle", "Amour" и "Jour". Если бы искания августейшего поклонника увенчались победой, он не стал бы тратить время на рифмы и вздохи. — И точно, во время разговора Эсмонд нечаянно взглянул на стол и заметил листок, на котором рукою молодого принца нацарапано было начало мадригала, предназначенного довершить наутро покорение его красавицы.
— Сэр, — сказал принц, пылая от гнева (он уже натянул на себя без помощи свой королевский кафтан), — я здесь не для того, чтобы выслушивать оскорбления.
— А для того, чтобы наносить их, ваше величество, — сказал полковник, отвешивая глубокий поклон, — и мы явились поблагодарить за честь, оказанную нашему семейству.
— Malediction! [128] — воскликнул молодой человек, и слезы обиды и бессильного гнева выступили у него на глазах. — Чего же вы от меня хотите, джентльмены?
— Может быть, вашему величеству угодно будет проследовать в соседнее помещение, — сказал Эсмонд, не оставляя своего торжественного тона, — там хранятся некоторые бумаги, которые я был бы счастлив представить вам для обозрения; позвольте, я покажу вам дорогу. — И, взяв со стола свечу, мистер Эсмонд, пятясь перед принцем в полном согласии с этикетом, перешел в комнату капеллана, через которую мы недавно проникли в замок. — Фрэнк, кресло его величеству, — сказал Эсмонд своему спутнику, который был удивлен и озадачен всей этой сценой, пожалуй, не меньше, чем главное действующее лицо. Полковник между тем подошел к стенному тайнику над камином, открыл его и вынул бумаги, столько лет пролежавшие там.
