– Нет, – шептала она, не в силах более владеть собой, – этим новым аватаром я не дам тебе наслаждаться. Ты изгнал душу моего ребенка, а я изгоню тебя из его похищенного тела…
С налитыми кровью глазами и пеной у рта схватила она ребенка за горло и стала душить. Завязалась страшная борьба. Крошечное создание отбивалось с геркулесовой силой, но тщетно: тонкие, гибкие пальцы Милы давили, словно железные клещи. Она не слышала раздирающего душу крика камеристки, силившейся ото рвать у нее жертву; не замечала она также шума и возгласов сбежавшейся прислуги, в немом ужасе смотревшей на нее; только после того, как ребенок посинел и замер с искаженным лицом, руки ее опустились, а она, задыхаясь и еле переводя дух, прислонилась к высокой спинке кресла. Мутным взором и дрожа, как в лихорадке, Мила казалось, ничего не видела, но вдруг у нее явилось ощущение, будто ледяные руки с острыми когтями схватили ее и тянут к двери.
Онемевшая от страха прислуга видела затем, что она странно как-то отбивалась, пятясь вышла из комнаты, цепляясь за портьеры и сопротивляясь будто кому-то, тянувшему ее.
Все прибавляя шаг, прошла Мила несколько комнат, дошла до террасы и спустилась с лестницы. Самые смелые из слуг, – лакей и камеристка, – побежали за ней, а выйдя на лестницу, увидели, как молодая женщина одним прыжком бросилась в озеро и исчезла под водой, точно мешок с камнем.
В несколько минут весь дом был на ногах. Обезумевшие люди бегали и кричали, размахивая руками, а потом несколько человек в лодке, с факелами и фонарями, обыскали баграми озеро; но все было напрасно. Они проработали несколько часов, а тела не нашли, и дальнейшие поиски пришлось оставить до следующего дня.
Тем временем привели в чувство г-жу Морель. Расстроенная и бледная, с блуждавшим как у безумной взором, слушала Екатерина Александровна несвязные рассказы слуг. При виде изуродованного тела ребенка с ней сделался второй обморок, а когда она очнулась, ее облегчили слезы. Одно понимала она ясно из этого невероятного происшествия, а именно: что вновь разыгралась таин ственная драма, связанная смертью Милы в водах ужасного озера с той, которая погубила и ее мать.
Прибытие посланного с письмом Мишеля к Миле вернуло ее к действительности. В кратких словах описала она Масалитинову происшедшие события, призывая его как можно скорее для необходимых распоряжений.
Было около семи часов утра, когда нарочный вернулся в замок Бельского. Михаил Дмитриевич еще спал, а Ведринский и адмирал, привыкшие рано вставать, уже пили чай на террасе. Им-то и вручил посланный письмо г-жи Морель и передал ужасные события в Горках.
– Бедная барыня верно с ума сошла, если решилась задушить собственного ребенка, – закончил он свой рассказ.
Иван Андреевич и Георгий Львович были ошеломлены, слушая все это, и решили немедленно ехать с Масалитиновым, чтобы помочь ему и поддержать в тяжелые предстоявшие ему дни. Пока они рассуждали еще по этому поводу, вошла Надя, бледная и расстроенная. Она уже слышала о происшедшем и очень встревожилась за Масалитинова, но ее несколько успокоило, что крестный поедет с ним.
Адмирал сам пошел будить Михаила Дмитриевича и передал письмо г-жи Морель, а потом настоятельно убеждал успокоиться, ввиду необходимости его присутствия в Горках, чтобы принять все меры, какие потребуются вследствие двух смертей.
Молча оделся мрачный Михаил Дмитриевич и сошел в столовую. Пока запрягали лошадей, он выпил стакан чая, а потом, пользуясь отсутствием адмирала, ушедшего с Ведринским уложить некоторые вещи, увел Надю в ее будуар. Наедине с ней он прижал ее к себе и прошептал взволнованно: – Молись за меня, Надя, и не забывай, если я погибну ужасной смертью в этом проклятом гнезде. А теперь повтори, что ты всецело простила меня.
Надя со слезами ответила на его поцелуй.
– Как мог ты подумать, что я все еще сержусь, видя тебя таким несчастным! Ты не погибнешь, Господь не допустит этого, и крестный уверил меня, что Манарма охраняет тебя. Только молись и будь тверд, дорогой мой; ты будешь бороться с помощью Отца небесного за наше счастье и будущее.
С любовью и признательностью поцеловал Масалитинов руку Нади. Потом они вернулись в залу, а минут через десять экипаж увозил их в Горки.
Стоял пасмурный, но жаркий день; небо было покрыто темными тучами, и гроза слышалась уже как будто в отдалении, а густой туман покрывал беловатым саваном озеро, совершенно скрывая остров.
В зале, где когда-то стояло тело Маруси, лежал теперь ее несчастный внук. Ребенка одели в кружевное платье, а синее и искаженное личико прикрыли густым газом. Ключница положила на грудь трупа большой образ Спасителя, а вокруг него образовались груды цветов. Однако, несмотря на сильный запах роз, жасминов, тубероз и других тепличных растений, трупный запах был удушлив, и тело необыкновенно быстро разлагалось.
По прибытии своем Масалитинов отправился прямо к залу, но так взволновался при виде изуродованного тела сына, что почти лишился чувств, и Ведринский должен был поддержать его, а потом вывести из комнаты.
Встреча с г-жой Морель была тоже тяжелой. Екатерина Александровна постарела лет на двадцать и не переставала плакать; ее убивала потеря Милы, которую она воспитала и любила, как собственного ребенка; сознание, что она погибла так ужасно и странно, что даже тела ее не нашли, довершало ее отчаяние.
Новой пыткой для Масалитинова явилось прибытие станового пристава, составившего протокол по показаниям свидетелей, и при котором он должен был присутствовать.
Горничная Маша показала, что не ложилась, ожидая приезда барина. Случайно увидела она, как барыня вышла из будуара и направилась в пустые в то время комнаты для гостей. Удивившись, что та накинула черный плащ и взяла электрический фонарь, она из любопытства пошла за ней и увидела, что барыня вошла в кладовую мебели. Маша испугалась и спряталась, ожидая возвращения Людмилы Вячеславовны. Спустя некоторое время, сколько именно определить не может, она услышала точно удар грома или сильный взрыв; ей казалось даже, что дом вот-вот развалится, а потом раздались крики и рычания; через несколько минут появилась Людмила Вячеславовна и казалась безумной: волосы были растрепаны и вся она забрызгана кровью. Стрелой промчалась она прямо в будуар, а Маша так испугалась, что на несколько времени оцепенела; когда же она вошла в детскую, то барыня уже душила ребенка, а она тщетно пыталась вырвать у нее мальчика. Остальные слуги единогласно описали конец сцены убийства ребенка, и как затем барыня, пятясь, выходила из комнаты, кричала, отбивалась, цеплялась за мебель и портьеры, точно кто насильно тянул ее. Побежавшие же за Милой показали, что она стремительно бросилась в озеро. Екатерина Александровна заявила, что упала в обморок, услыхав взрыв, и ничего более не знает; по отъезде же пристава она рассказала Масалитинову, что читала около колыбели, как вдруг почувствовала порыв холодного воздуха и увидела графа Фаркача, склонившегося над ребенком. В ужасе воскликнула она: «Господи Иисусе!» Тогда граф бросился на нее, намереваясь задушить, и тут она увидела, будто это не Фаркач, а ее прежний жених Красинский. Но она чувствовала на шее ледяные пальцы. Вдруг стены дрогнули, точно от удара грома, огненное облако окружило Красинского, подняло на воздух, и он, перекувыркнувшись, исчез. Больше она ничего уже не помнила вследствие наступившего обморока.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
