фонарями, ставят на стол новые свечи и кувшин с водой, уносят поганую лохань и впускают священников. Франсиско встает.
— Я Андрес Эрнандес, — напоминает иезуит.
— А я Диего Сантистэбан.
Франсиско грустно улыбается.
— Полагаю, мне можно не представляться.
Эрнандес приглашает заключенного сесть, всем своим видом показывая, что явился с самыми добрыми намерениями.
— Я не собираюсь с вами спорить, — сразу говорит он. — Просто хочу утешить. Возможно, вы мельком видели меня в Кордове. Я помогал епископу Трехо-и-Санабрии в его грандиозных начинаниях.
Франсиско вздрагивает.
— Жив ли еще этот великий подвижник?
Эрнандес рассказывает, что неутомимый епископ уже тогда начал сдавать. В возрасте пятидесяти лет он отправился в свою последнюю миссионерскую поездку и вернулся оттуда на носилках. Но заложить фундамент университета Кордовы все-таки успел, чем и заслужил вечную благодарность. Иезуит знает, что именно Трехо-и-Санабрия конфирмировал Франсиско.
— Вы произвели на епископа самое благоприятное впечатление, — говорит он.
Иезуит наливает воды в кружки, одну подает заключенному и заводит разговор о его недюжинном образовании.
— Зерна божественной благодати, упавшие на плодородную почву знаний, наверняка дали обильные всходы в вашей душе, — иезуит широко разводит руками. — Из них вырос сад, окруженный реками, глубокими, как потоки Эдема.
Андрес Эрнандес уверяет узника, что заповедный сад его души угоден Богу. Можно вернуться туда, снова вдохнуть дивный аромат, вкусить от райских плодов. Но для этого придется собраться с силами и те реки преодолеть.
— Стены темницы падут, вы обретете свободу, свет и счастье. — Глаза богослова горят воодушевлением.
Франсиско благодарит собеседника за добрые слова.
— У меня в душе действительно цветет сокровенный сад, угодный Творцу, — кивает он. — Его питают тайные источники. Однако вы, святой отец, несмотря на все благорасположение, полюбоваться им не сумеете, ибо слепы бывают не только глаза, но и разум. Этот сад открыт лишь Господу, который и будет возделывать его неустанно, пока не сочтутся мои дни.
Эрнандес не сдается. Повторяет, что такой образованный и мужественный человек заслуживает поддержки.
— Поверьте, я не лукавлю, доктор, — взор иезуита туманится. — Своей спокойной непреклонностью вы напоминаете древних мучеников.
— Так может, я и есть мученик за веру Израиля? — улыбается Франсиско.
Диего Сантистэбан теребит Эрнандеса за плечо и что-то беспокойно шепчет на ухо. Тот понимает, что перегнул палку, и пытается исправить оплошность:
— Ах да! Лукавый попутал. Как можно называть мучеником того, кто отвергает святой крест! Того, кто преступил законы веры!
— Не забывайте, что и язычники считали первых христиан преступниками, — замечает Франсиско.
— Как же иначе, — отбивается иезуит. — Свет истины идолопоклонникам был неведом.
— Но возьмем, к примеру, протестантов. Они-то веруют в Иисуса и святого креста не отвергают. Тем не менее католики клеймят их как еретиков, а инквизиция безжалостно преследует…
— Ересь зародилась для того, чтобы подорвать устои церкви, заложенные Спасителем: «Ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою». Иного не дано.
— Так полагают католики. Но религиозные войны показывают, что существуют и другие точки зрения. Зачем подавлять тех, кто думает иначе, если истина в любом случае восторжествует? Зачем прибегать к насилию, зачем убивать? Разве можно возжечь свет, творя темные дела?
Не в силах усидеть на месте, Эрнандес вскакивает. Иезуита злит не столько дерзость Франсиско, сколько собственная неспособность повлиять на собеседника, направив разговор в нужное русло. Завязывается бессмысленный спор, а ведь именно этого он и хотел избежать. Хватит, спорили уже, и не раз. Он снова садится, делает глоток воды, вытирает губы тыльной стороной руки и говорит, что Франсиско — натура тонкая. Так почему бы прямо сейчас, вместе, не предаться размышлениям о великой жертве Господа нашего Иисуса Христа, явившегося в мир ради спасения людей? Это чудо повторяется в веках и творится повсеместно через таинство святого причастия. В прошлом остались и человеческие жертвоприношения, практиковавшиеся индейцами нового континента, и жертвы всесожжения, которых требовал закон Моисея. Неужели такая чувствительная личность, как Франсиско, не может оценить всю грандиозность этого достижения? Ведь и плод не сразу поспевает: сначала он зеленый, маленький и твердый, а потом наливается соком. И солнце разгорается постепенно, робкая заря сменяется ярким светом. Так и откровение пришло не сразу — Ветхий Завет предвозвестил появление Нового, как бледная полоска на востоке предвозвещает жаркий полдень.
Франсиско размышляет. Слова иезуита идут от сердца и заслуживают вдумчивого отношения. Но согласиться с ними невозможно. Узник отвечает, что слышал подобные рассуждения, чаще всего в проповедях: ритуалы иудеев и дикарей — пережиток прошлого, поскольку Иисус принес себя в жертву за все человечество раз и навсегда. И, немного помолчав, с убийственным сарказмом добавляет, глядя Эрнандесу прямо в глаза:
— Действительно, католики, в отличие от каннибалов, не едят людей. Они только рвут их на части или жгут на кострах, а после закапывают, как дохлых собак. Этот ужас творится повсеместно — во имя милосердия, истины и божественной любви, если я не ошибаюсь. Разница действительно огромна: людоед сначала убивает жертву, а уж потом употребляет в пищу. Вы же пьете кровь из живых — вот как из меня, например.
Диего Сантистэбан испуганно крестится и отбегает к двери. Эрнандес, сам не свой, смотрит на заключенного и беспомощно бормочет:
— Но я не… Я только хочу помочь…
Франсиско хмурится, на лбу залегает глубокая складка, совсем как в минуты творческой сосредоточенности.
— Простите меня, — тихо произносит он. — Я знаю, что вы пришли с добрыми намерениями. Но мне нужна помощь иного рода.
Сантистэбан воздевает руки к потолку: «И этот грешник еще смеет указывать нам, что следует делать для его спасения!»
— Я очень хочу знать, как там моя семья, — с дрожью в голосе произносит Франсиско.
Иезуит опускает голову и молитвенно складывает ладони:
— Нам нельзя передавать обвиняемым какие бы то ни было сведения.
— А послать весточку жене? Пусть знает, что я жив, что борюсь…
— Это строжайше запрещено, — отвечает Эрнандес, помрачнев, и делает последнюю попытку: — Доктор, но может быть, ради супруги, ради детей…
Франсиско ждет окончания фразы. На глаза священнослужителя наворачиваются слезы, губы шепчут молитву и вот из груди вырывается крик:
— Покайтесь же!
Узник тоже чуть не плачет. Ему совсем не хотелось причинять страдания этому доброму человеку. Наоборот, хотелось бы его обнять.
127
Листы с пометкой «Франсиско Мальдонадо да Сильва» множатся, как грибы после дождя. Секретарь бережет взрывоопасные записи пуще глаза. В тайные застенки инквизиции обвиняемый попал пять лет назад и со дня ареста в далеком Консепсьоне не устает повторять, что является иудеем. Однако, несмотря на обилие улик, инквизиторы не торопятся вынести приговор и закрыть это пренеприятнейшее дело: прежде
