неспокойных степных землях несколько сотен воинов оказались бы не лишними.
— Не переживай, хёвдинг, — крепко пожал Хельгисону на прощание руку Харальд. — Проводим твою боярыню до Корсуни, как родную сестру проводили бы: и на волоке раненым поможем, и мимо стен Саркела ладьи проведем, и степным разбойникам баловать не позволим. Дошли бы с ней до Киева, да только тогда нам ни за что не успеть по Днепру обратно до холодов спуститься. А терять ещё одну зиму не хочется. Я и так опасаюсь, не настало бы у нас в Нормандии новое немирье.
— Храни тебя Бог, Харальд, — поблагодарил его Хельги. — И тебя, и Инвара. Дай вам долгих и благополучных лет в вашей земле. За Муравушку отдельное спасибо. Теперь я почти спокоен. А насчет пути от Корсуни ты не переживай. Там только на порогах, случается, шалят печенеги. Но у нас нынче с ними мир.
***
Хотя Тойво до смерти хотелось увидеть и Рим, и Андалусию, да и в этой самой Нормандии побывать, в попутчики к Инвару он даже не набивался. Если он будет по чужим землям, аки волк бесприютный, рыскать, кому же дед Арво передаст ремесло хранильника и искусство волхва? И так он за эти полгода повидал земель разов в десять больше, нежели собирался. Старый Кейо его, чай, только до Новгорода отпускал. Он бы еще, может быть, подумал, кабы его приятель Неждан позвал за собой в Семендер. Уж очень хотелось увидеть горы, да и по Всеславе княжне он соскучиться успел. Он даже исподволь попытался выведать у Незнамова сына, а кто с ними лекарем пойдет.
В самом деле, дядька Нежиловец, так же, как дед Молодило с внучком Улебом и малость тронувшимся после Братьшиной гибели Держко, возвращались с боярышней на Русь. Что же до Анастасия, то ему, вроде, надлежало остаться в Саркеле, присмотреть за корсунскими розмыслами, руководившими постройкой осадных машин. Вот только после приключения на Самуре, в котором внучку волхва, увы, поучаствовать не довелось, отношения между критянином и его соотечественниками, и прежде натянутые, испортились окончательно. Спафарий Дионисий, которого Анастасий вместе с Лютобором вроде бы спасли из плена, так и не простил лекарю утрату секрета горючего порошка и иначе как изменником и государевым преступником не называл. Неужто после таких обвинений они сумеют работать вместе?
— Покуда еще наш критянин в такую немилость не впал! — улыбнулся, услышав вопрос, Незнамов сын. — Руководить постройкой осадных машин светлейший поручил Сфенеклу. Тот по-гречески знает, стало быть, со спафарием Дионисием и его помощником сумеет объясниться. Кроме того, его подопечные новгородцы по всей Руси славятся как искусные столяры и плотники. Некоторые, вроде Тальца, даже чертежи заморские разбирают.
— Значит, дяденька Анастасий с вами отправится? — зная ответ, но стараясь скрыть разочарование, как можно более безразличным тоном спросил Тойво.
Карие глаза Неждана сделались серьезными:
— Он в горах родился и вырос, стало быть, пригодиться может не только как лекарь. В случае чего, ему поможет Тороп.
— Не переживай, — дружески потрепал по плечу упавшего духом мальчонку ромей, когда тот помогал ему укладывать в короба лекарства так, чтобы навьючить на лошадей. — Горы ты и в Таврии увидишь, а вот в Корсунь, коли с нами отправишься, точно не попадешь. Да и по морю на ладье когда еще доведётся идти.
Как обычно, дяденька Анастасий оказался прав. Когда русские ладьи вышли из устья Дона на простор Меотиды, у Тойво даже дыхание перехватило от неожиданности и восторга. Напрасно дядька Нежиловец и другие мореходы со смехом говорили, что это пока всего лишь озеро и даже болото и ему никогда не сравниться с морем Русским и Средиземным. Юный внук волхва, забыв обо всем, забирался на мачту и полдня проводил, глядя, как волны, вблизи похожие на покрытые пеной холмы или колышущийся в степи ковыль, превращаясь вдалеке в едва различимую рябь, убегают к горизонту, где море сливается с небесами. Дяденька Анастасий и знающие люди говорили, что Средний мир по форме похож на шар или перевернутую чашу. Как же, в таком случае, вся эта масса воды не расплескивается и не утекает за край земли?
Еще он размышлял о том, что человек, по сути, ничтожная песчинка в пустыне мироздания, а все же, в попытке взрастить в себе образ Божий, по которому, как учит ромейская вера, и был сотворен, свершает неслыханные деяния: бороздит моря, ниспровергает державы, строит и разрушает города.
Хотя возвышавшиеся над простором Большого Дона стены Белой Вежи возводились не для того, чтобы препятствовать движению судов по реке, — по ней в ту пору, кроме руссов и славян, никто и не пытался ходить, — а для отражения набегов степняков, опасный участок реки они преодолели волоком, дабы не угодить под обстрел. Пока добро и тех раненых, которые не могли сами идти, перекладывали опять, как на волоке между Итилем и Большим Доном, на телеги, Тойво отпросился у Муравы и дядьки Нежиловца поглядеть крепость.
Белая Вежа стояла на невысоком мысу коренного берега реки, образовывавшей здесь небольшую излучину и опоясывавшей крепость с трех сторон. По углам стены были укреплены массивными четырехугольными башнями, две из которых, северная и западная, защищали городские ворота. Обращенная же к степи восточная стена, ворот не имевшая, оборонялась не только валом и прокопанным от реки глубоким рвом, но и двумя сложенными из обожжённого кирпича толстостенными детинцами. Спланированная ромейским строителем Петроной Каматиром и выстроенная хазарами, крепость выглядела со всех сторон неприступной.
— И все же я не понимаю, почему светлейший отправился в Страну гор, оставив в тылу такую твердыню, — недоумевал внучок волхва, с ужасом и восторгом разглядывая достигающие по толщине двух саженей, снабжённые зубцами стены Белой Вежи. — Даже если он возьмет Семендер и Самкерц, путь по Большому Дону останется для него закрыт. Не думаю, что царь Иосиф станет сидеть сложа руки!
— А кто ему эти руки распустить даст? — усмехнулся в черные усы Талец, сноровисто выдалбливая в обструганном бревне выемку. — Думаешь, мы царя Иосифа и его людей из крепости выпустим?
— Сейчас-то они в нас постреливают, давеча, вон, даже попробовали вылазку сделать, проверить решили, хорошо ли их стерегут, — поддержал разговор Твердята. — А вот когда к концу зимы последних лошадей доедят, ремни да голенища сапог жрать начнут, тогда, глядишь, и сами ворота откроют!
— Припасов-то в крепости заготовлено на триста человек гарнизона, — пояснил, не отрываясь от работы, с которой ловко справлялся и одной рукой, Путша. — может, чуть больше, но никак не на тьму эль-арсиев!
— А зачем же вы тогда машины строите? — не понял
