просветлело; он быстро подошел к окну и распахнул его. Его не тотчас заметили, и он мог беспрепятственно разглядывать толпу. Огромная масса народа волновалась, подобно темному, бурному морю, кишевшему разъяренными лицами, сверкающими глазами, обнаженным оружием.
— Вы правы, Лафайетт, — сказал король, — это народ, потому что здесь, по крайней мере, двадцать тысяч человек, и Боже сохрани меня считать все эти тысячи преступниками и сбродом. Я надеюсь…
Но тут короля заметили, и из массы грудей прозвучал, подобно раскату грома, единодушный крик:
— Да здравствует король! Да здравствует отец наш, Людовик!
Король с торжествующей улыбкой обернулся к своим министрам, а королева отошла в дальний угол комнаты и, прижав к груди обоих детей, упала в кресло.
— А меня еще хотели уверить, что мой добрый народ ненавидит своего короля! — сказал Людовик. — Стоит мне показаться ему, и он тотчас спешит выразить свою радость.
— В Париж, в Париж! — донеслось в эту минуту из толпы. — Мы хотим, чтобы король вернулся в Париж!
— Чего они хотят? — спросил король у Лафайетта, который стоял рядом с ним.
— Они умоляют ваше величество вернуться вместе с королевским семейством в Париж.
— А вы, генерал, что об этом думаете?
— Государь, я уже позволил себе сказать сегодня вашему величеству, что слов и уверений теперь уже недостаточно для успокоения разъяренных масс и для того, чтобы они перестали опасаться наказания.
— А если я переселюсь в Париж, то народ поймет, что я ничего не предприму против моей собственной резиденции? Вы это хотите сказать, генерал?
— Да, ваше величество.
Людовик отошел от окна; министры с расстроенными, бледными лицами окружили его.
— Господа! — сказал король, — Вы — мои советники. Скажите мне, что, по вашему мнению, должен я теперь сделать, чтобы восстановить спокойствие?
Никто не ответил. Все смущенно смотрели в землю, только Неккер нашел в себе мужество, после довольно долгого молчания, ответить на вопрос.
— Государь, — сказал он, — это очень важный вопрос, от решения которого зависит, может быть, судьба монархии. Но так как вы, ваше величество, желаете знать мнения своих министров, то позволю себе сказать, что самым целесообразным было бы исполнить желание народа и отправиться в Париж.
— Я так и думал, — прошептал король, опуская голову.
— В Париж?! — вскрикнула королева, — Но это невозможно! Не может быть, чтобы вы серьезно хотели добровольно броситься в пропасть!
— В Париж, в Париж! — доносилось с площади. — Король и королева должны вернуться в Париж!
— Чтобы уже никогда не выехать оттуда! — воскликнула королева, заливаясь слезами.
— Лафайетт, что бы вы думали? Говорите! — сказал король.
— Государь, я думаю, что единственное средство восстановить мир и порядок — это сегодня же ехать в Париж.
— Это и мое мнение, — спокойно сказал король — Подите и скажите народу, что король, королева, дофин и мадам сегодня же переедут в Париж.
Простые, спокойные слова короля произвели на присутствовавших в кабинете весьма разнообразное впечатление. Одни побледнели от ужаса, другие выказали явную радость. Одни безнадежно вздыхали, другие обменивались радостными восклицаниями. Каждый чувствовал, что в эту минуту решилась судьба короля и его семейства, но одни видели впереди гибель, другие — новую надежду.
Лицо королевы приняло строгое, решительное выражение; в ее глазах мелькнула вспышка благородной гордости, и она почти с радостью взглянула на короля, который теперь, по крайней мере, принял определенное решение.
— Король высказал свое решение, — сказала она среди гробовой тишины, наступившей после слов короля, — нам подобает подчиниться ему. Госпожа Кампан, распорядитесь, чтобы все было приготовлено к моему отъезду, и имейте в виду, что пребывание в Париже будет довольно продолжительно.
— Ну, Лафайетт, — обратился король к генералу, который все еще нерешительно стоял возле него, — что же вы не торопитесь объявить народу мою волю?
— Государь, — торжественно ответил Лафайетт, — бывают моменты, когда только глас Божий или голос монарха может дать народу успокоение.
— Вы полагаете, что теперь именно такой момент и что я сам должен оповестить народ о своем решении?
Лафайетт поклонился и указал рукой на окно, через которое, не прекращаясь, доносились в кабинет все те же крики:
— В Париж, в Париж! Мы хотим видеть короля! Мы хотим, чтобы король ехал в Париж!
С минуту король в задумчивом молчании прислушивался к адскому гулу, и величественному, и ужасному, а потом решительно поднял голову и произнес:
— Я последую вашему совету, генерал: я объявлю народу о своем решении. Дайте мне руку, ваше величество, выйдем на балкон! А вы, господа, следуйте за нами!
Королева без единого слова возражения взяла протянутую ей руку супруга; другой рукой она крепко держала руку маленького дофина. Мадам Тереза спокойно и беспечно шла рядом с матерью.
XIV
