Богатые японцы щеголяют экипажами: князья и знатные господа имеют кареты, сделанные по образцу старинной европейской, которую доставили им голландцы. Запряжены они бывают иногда лошадьми, но более быками: вельможи японские осторожны, боятся, чтоб лошади их не разбили. Чаще, однако, они ездят в носилках, которые сделаны наподобие европейских портшезов. Верховая езда у них также в употреблении, только самому править лошадью почитается низким, а надобно, чтоб ее вели. Мы видели однажды, как матсмайский губернатор ездит верхом на молебствие в некоторый храм, куда он каждый год весной один раз должен ездить. Первосвященник, духовные и чиновники, коим надлежало с ним там быть, прежде туда отправились, а он ехал один, без церемонии, с небольшой лишь свитой; составлявшие оную шли пешком. К удилам у лошади вместо поводов привязаны были два голубые кушака, за которые под самой мордой лошади держали конюшие, по одному на каждой стороне; да за концы кушаков по одному же конюху поодаль от первых, так что сии четыре человека занимали почти всю улицу.
На хвосте у лошади был надет голубой же шелковый чехол. Губернатор, одетый в обыкновенное свое платье, в котором мы часто его видали, и без шляпы, сидел на богатом седле, положа ноги в деревянные лакированные под золотом стремена, сделанные наподобие ящичков. Конюхи, державшие лошадь под удила, беспрестанно кричали на нее: «Хай, хай», это то же, что у нас значит: «Тише, тише». А сами между тем, покалывая ее, заставляли прыгать и идти бодро, отчего губернатор согнулся и держался обеими руками за седло. В небольшом расстоянии спереди его шло рядом несколько человек солдат с двумя сержантами, которые, несмотря на то что на дороге никого не было, часто кричали, чтоб посторонились, а за губернатором следовали оруженосцы, которые несли все знаки его достоинства в чехлах. Сие и значило, что губернатор ехал, так сказать, инкогнито, без всякой церемонии.
Японцы имеют чрезвычайно веселый нрав. Знакомых наших я никогда не видал скучными. Они любят забавные разговоры и часто шутят. Рабочий народ ничего не делает без песен, и если работа такого рода, что можно делать оную в такт песне (например, гребля на лодках или поднятие тяжестей), то они все поют. Они также великие охотники до музыки и до пляски; у них есть инструмент, похожий на гусли, род скрипки или гудка, флейточки разных родов и барабан наподобие фляги. Японцы рассказывали нам о многих других музыкальных орудиях, у них употребляющихся, каковых не было в Матсмае, но я не мог понять, что они такое.
Несмотря на веселый нрав японцев, песни их имеют какой-то унылый и плачевный тон, а действия в пляске всегда соответствуют значению слов песни, почему плясуны их кривляются разными смешными манерами. Телу своему дают они всякое странное положение, даже иногда и до неблагопристойности, лицом делают страшные гримасы: то вытаращат глаза, то подведут их под лоб, иногда примут веселый вид или такой, что одна сторона лица смеется, а другая плачет. Во время содержания нашего в Хакодаде при нас был работник, славившийся искусством в пляске; он даже, сказывали нам, плясывал на театре и заслужил похвалу публики. Сей виртуоз в своем роде любопытствовал знать русскую пляску; для сего нужно было ему и свою показать, что он делал весьма охотно, а более потому, что и караульным нашим доставлял чрез сие большое удовольствие: двое или трое из них, мальчики лет по шестнадцать, у него учились и подражали всем его кривляньям с великим успехом. Мы с покойным моим товарищем господином Муром, глядя на них, часто смеялись и говорили, что это еще единственный пример в свете, чтоб в тюрьме был танцевальный класс.
Японцы любят театральные представления, и в Матсмае есть у них театр. Они несколько раз обещались нам показать свои представления, но слова не сдержали. Надобно думать, что из столицы не было позволено, куда, вероятно, об этом относились. Впрочем, если бы сие зависело от произвола губернаторов, то они, быв так хорошо к нам расположены, конечно, доставили бы нам это удовольствие, а особливо первый из них – Аррао-Тадзимано-ками, о великодушии коего и благорасположении к нам я имел случай много говорить в повествовании о моих приключениях. Но в театр они водили нас днем, чтоб показать здание и внутреннее его расположение. Это пространное и довольно высокое строение, в коем задняя часть отделена для сцены, имеющей, как и у нас, возвышенный пол.
От сцены по обеим сторонам до самой передней стены, в которой находятся двери, сделаны в два яруса места для зрителей, а в средине, где у нас партер, у них пустое место, на котором даже и полу нет. Но во время представления подстилают для зрителей соломенные маты, и так как место это гораздо ниже сцены, то передние зрители не мешают задним видеть, что на ней происходит. Места для музыкантов нет, вероятно, потому, что у них не в обыкновении играть музыку в театре, как у нас, разве тогда только, когда музыканты сами должны быть в числе действующих лиц. Против сцены, где у нас обыкновенно бывает императорская ложа и так называемый раек, у них пустая стена и двери для входа. Внутри украшений никаких не было, даже стены не расписаны и не выкрашены, и кулисы на сцене не стояли. Когда нужно представлять, платье и декорации приносят из особливого дома.
По рассказам знакомых наших японцев, кажется, что предметом их театральных пьес по большей части бывают какие-нибудь важные происшествия, описанные в их истории, однако есть у них и другого рода представления: это шутовские игрища, но те и другие служат к одной лишь забаве народа. Японцы еще не достигли той высокой степени просвещения, чтоб позорища и увеселительные игры сделать училищем добродетели и нравственности, как мы называем наши театры. Мы, однако, не смели уверять в сем японцев, опасаясь, чтоб они не привели себе на память поступков правоверных и добродетельных европейцев, как с ними, так и в Индии между собой, и не сказали нам: «Как вам не верить, что вы учитесь добродетели в театрах? Чистота ваших нравов за то порукой!»
К числу забав японских можно причислить увеселительные суда, или яхты, которые, сказывают, бывают очень великолепно убраны и дорого стоят. Знатные их господа любят кататься по воде, но только на реках, каналах и между островами, а в море не смеют отъехать даже на малейшее расстояние, опасаясь, чтоб их не унесло ветром, ибо с купеческими судами часто это случается.
Японцы переимчивы и имеют у себя не только чертежи, но и модели европейских судов, однако не хотят вводить ничего чужого в употребление, от сего лишаются они ежегодно множества судов и великого числа матросов. Чрезвычайное многолюдство сего государства делает такую потерю для правительства нечувствительною, почему оно, может быть, и не слишком печется о сохранении своих подданных. Несовершенство судов не может служить доказательством сему небрежению, ибо известно, что политика запрещает сему правительству улучшать способы мореплавания.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
