– Зависит от тебя, – был ответ.
– Что значит «зависит»? – спросил пепел.
– Означает… э-э-э… что все выбираешь ты, – был ответ.
– Что значит «все»? Что значит «выбираю»? – не унимался пепел.
– Охохонюшки, – был ответ, и больше никакого слова пеплу, который кружился, струился и змеился в пустоте.
Ветер все играл этим пеплом, все устраивал какие-то представления, и тому, кто наблюдал бы за этим странным процессом, показалось бы, что ветер добавляет к пеплу то шум морского прибоя, то свет запоздалых звезд, то ароматы майских лугов, то нежность материнской колыбельной… Это было странно, это было невозможно, но это совершалось…
Наконец ветер закончил свою работу. И то эфемерное, что доселе было лишь пеплом, тихо протянуло призрачную руку навстречу последнему дару.
Этим последним даром было белое голубиное перо. Его белизна была такой сияющей, что казалось – это перо не из крыла голубя, а из крыла ангела. Впрочем, возможно, так оно и было…
Но тут произошло внезапное. Сменился ветер, задул откуда-то из холодных пещер и раскаленных подземелий и принес в горячем дыхании своем другое перо-перо, что чернее ночи, что кажется вырезанным из куска тьмы.
Перо черного петуха.
И этот кусок тьмы лег в протянутую руку, и вместо гимна сфер прозвучал стон, вслед за которым где-то в недосягаемой вышине раздался громовой разочарованный голос:
– Опять напортачили!
И все. И больше ничего не было. Тишина.
И лежавшая в далекой от всего этого больнице девушка сделала первый самостоятельный вдох.
А пепел… Какой пепел? Никакого пепла вовсе и не было. Так, сплошная аллегория.
Глава 1
КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ СЕСТРЫ
«Но шквалов не было. Ветер – душный, плотный, горький от дыма – дул очень сильно, однако без порывов. И валы, бурля верхушками, катились ровно. И в конце концов (неизвестно только, скоро или не очень скоро) Кирилл понял, что корабль держится и экипаж тоже держится. Такая погода была по плечу «Капитану Гранту». Он резво бежал, оставляя на склонах волн кипящий след…»
Юноша, читавший вслух потрепанную, с крутобоким парусником на обложке книгу, внезапно замолчал и очень внимательно посмотрел на лежащую в постели девушку. Девушка была почти не видна из-за бинтов и пластырей, скрывавших ее лицо, руки и плечи. Ровное, едва слышное дыхание говорило о том, что девушка крепко спала, возможно, под воздействием снотворных средств.
– Показалось, – прошептал юноша и хотел было продолжить свое негромкое чтение, но тут его плеча коснулась легкая рука.
– Все читаешь?
Юноша дернулся было, но, увидев, кто спрашивает, успокоился. Кивнул:
– Здравствуйте, Анна Николаевна. Да, читаю вот. Мне сказали, что у нее очень глубокий сон, почти кома, но я все равно… Это воздействует на подсознание, я знаю, я уверен…
– А что читаешь, Данила?
– Владислав Крапивин, «Колыбельная для брата».
– «Только детские книги читать, только детские думы лелеять», – процитировала Анна Николаевна с печальной улыбкой. – Почему такой выбор, мм, литературы, Данила?
– Ну не «Любовника…» же «…леди Чаттерлей» ей читать! – тихо возмутился Данила. – Вы сами говорили, когда Юля очнется, нужно, чтобы она была позитивно настроена. Вот я и настраиваю. Чем еще, кроме детских книжек, настроишь? Детективы – кроваво, фантастика – бесполезно, а от любовных романов вы меня увольте, я это… не извращенец.
Анна Николаевна улыбнулась. Затем улыбка на ее лице сменилась озабоченностью. Она подошла к кровати, на которой лежала больная, и спросила, внимательно вглядываясь в бинты:
– Никаких изменений не было?
– Нет, я бы заметил, – сказал Данила.
– Мысленно вызывать пробовал?
– Каждую четверть часа. Молчит. Так, ну словно, словно никогда не была телепаткой.
– Но разум остался, ты чувствуешь?
– Конечно! Анна Николаевна, она лежит и все понимает! Только ответить не может. Ей… ей очень плохо.
Анна Николаевна снова коснулась плеча Данилы:
– Ладно, юноша, ты не унывай. Нет еще на свете такой магии, которая с этой бедой не справилась бы.
Анна Николаевна проделала над кроватью несколько замысловатых пассов, от которых в воздухе разлилось голубоватое свечение. Засветился и пол под кроватью – теперь стало видно, что кровать стоит, окруженная защитной пентаграммой и каббалистическими знаками высшего ранга. В воздухе запахло благовониями и немного озоном – как бывает после грозы. С пальцев Анны Николаевны, потрескивая, скатилось несколько маленьких ярко-оранжевых шариков. Шарики, образовав нечто вроде венца, опустились на голову больной и пропали. Ничего больше не произошло.
– Глубок сон, – прошептала Анна Николаевна. – Ох глубок. Не пробить стены.
– Может, и хорошо, что пока не пробить? – задумчиво сказал Данила, и взгляд его при этом был совсем не юношеским. – Она во сне исцеляется.
– Она во сне всему открыта: и светлому и темному, вот что меня тревожит, – сказала Анна Николаевна. – Так что ты читай свои добрые книжки, Данила… Читай.
Она вышла из палаты, плотно притворив за собой дверь. Постояла немного, услышала размеренное чтение и удовлетворенно отошла…
Ну а теперь наше вам почтение, драгоценнейший читатель. Мы, то есть Голос Автора, по традиции, положенной в мировой литературе, теперь должны ввести вас в курс дела, рассказать, кто есть кто в разыгравшейся перед вами драме человеческих судеб.
Во-первых, девушка, лежащая на больничной кровати в бинтах и среди капельниц. Зовут ее Юля Ветрова, ведьмовское Истинное Имя Улиания, потенциал ведьмовства просто огромный. Словом, Юля Ветрова – из всех ведьм ведьма.
За это ведьмовство пришлось Юле поплатиться – некий безумец (о нем мы еще будем говорить позднее) рискнул сжечь ее на костре. Всем ведь известно – ведьм полагается жечь на костре. Ну вот… На общегородском празднике, имевшем место в городе под названием Щедрый, это событие и произошло. Правда, все вовремя опомнились. Это поначалу многим зрителям показалось, что Юля сгорела дотла, а она просто стала невидимой. И невидимой спрыгнула с горящего помоста. Однако прыжки прыжками, а серьезные ожоги девушка все-таки получила. Плюс к тому шок и прочие неприятности. Потому и лежала, не приходя в сознание, Юля в больнице города Щедрого, а друзья ее, разумеется, навещали.
Из друзей первый – Данила по прозвищу Крысолов. Юноша непростой. Во-первых, он телепат, во-вторых, ясновидец (если очень захочет), а в-третьих, он умеет своей флейтой управлять разными животными, что, может, экономически пока и бесполезно, да зато экзотично. Ну и самое главное, Данила – возлюбленный Юли. Их романтические отношения развивались довольно робко, но прочно, все испортил проклятый костер, да еще то, что отныне Данила считал себя виноватым в страданиях Юли. А ведь, к слову сказать, юная ведьмочка сама в этот костер полезла, решила на прочность свои нервы проверить. Ох, молодость, молодость…
Второй главный друг Юли – ее тетя Анна Николаевна Гюллинг. Анна Николаевна тоже ведьма, могущественная, но без того молодого нахальства и задора, который присущ Юле. Анна Николаевна тоже корит себя за то, что позволила Юле влезть в костер. Однако Анна Николаевна конструктивно подходит к вопросу исцеления племянницы. Она старается использовать не только достижения медицины, но и возможности оккультизма.
Третий серьезный сторонник Юли – Марья Белинская, молодая женщина, почти колдунья (в том смысле почти, что колдуньей не выросла, а лишь училась быть). Марья Белинская, дочь известного писателя и известной ведьмы, сестра другой известной ведьмы – Дарьи Белинской. Дарья носит почетный и ответственный титул Госпожи Ведьм, а значит, своей владычней рукой может очень многое. Марья уже обращалась к сестре по поводу болезни Юли Ветровой и получила из Толедо (резиденция Госпожи Ведьм находится в Толедо) врача-мага высокого ранга, который обследовал больную и помог, чем мог.
