Новые часы напряжения и отдыха на залитом солнцем нагорье; солнце и дождь, поросшие лесом горы и долины с крестьянскими селениями, пока дорога, петляя, не дошла до ущелья пограничной реки Пелотас.
Над порогами — повис широкий бетонный мост. Входные ворота в бразильский Техас; для автомобилиста, проделавшего путь по глухомани пограничных гор, — это самая заманчивая визитная карточка, какую он только может пожелать.
Одна половина моста еще принадлежит штату Санта-Катарина, другая половина уже находится в Риу-Гранди-ду-Сул.
На белоснежном бетоне нового моста взвизгнули шины остановленных тормозом колес, и из встречной машины выпрыгнули и побежали к нашей «татре» пять загорелых юношей.
— Paren! Paren, muchachos! — Стойте! Стойте, ребята! Два человека могут одновременно отвечать только двоим, если это происходит не на арабском базаре. Но прошло довольно много времени, прежде чем выяснилось, что мост через реку Пелотас — это вовсе не место грабежа, а место неожиданной встречи экипажей двух машин на пути почти в 5 тысяч километров.
Пятеро аргентинских студентов, которые во время каникул отправились на старом автомобиле-ветеране в путешествие на север, в соседнюю Бразилию. И хотя со времени нашего первого посещения Буэнос-Айреса прошло несколько месяцев, они знали о «татре» и о наших планах такие подробности, будто всего лишь накануне прочитали обо всем этом в пространных репортажах своих газет. Наконец улеглась первая волна бурного восторга и бесконечных вопросов, и мы получили слово.
— Как же вы догадались, что это мы?
— Ведь мы знаем вашу «татру» наизусть! Не забывайте, что из Африки вы в первую очередь приехали к нам, в Аргентину!
— Три фары, восьмицилиндровый двигатель сзади, воздушное охлаждение, независимая подвеска, несущий обтекаемый кузов…
— Вы были с ней в Абиссинии, в Кон… — Paren! Paren, muchachos!
Этого нам было вполне достаточно, чтобы остановить поток воодушевления. Больших доказательств уже не требовалось. Это было лишь одним из звеньев в цепи популярности чехословацкой машины на ее пути вокруг света и проявлением исключительного интереса аргентинцев ко всему тому, что касается автомобилизма.
Обмен сведениями о состоянии дорог, сердечное прощанье, снимок на память и — старт.
Аргентинцы — на север, к Рио-де-Жанейро, мы — на юг, в их Буэнос-Айрес.
«Não importa, senhor…»
Мост через пограничную реку Пелотас — это не только многообещающая визитная карточка штата Риу-Гранди-ду-Сул. С него вы снова попадете на горную дорогу, но теперь она выглядит совершенно иначе, нежели в соседней Санта-Катарине. Впрочем, если ее станет оценивать шофер из Центральной Европы, много он за нее не даст. Но после сотен километров по дорогам Санта-Катарины вы оцените и ее ширину, и ее каменистое покрытие, даже если оно и разбито. Со своими бесчисленными выбоинами и ухабами дорога эта покажется во сто раз милее, чем глиняная размазня на крутых узких виражах, под незащищенными краями которых зияют бездонные пропасти.
Спустившись с моста, дорога идет в гору, поднимаясь на несколько сотен метров над рекой; леса вокруг постепенно редеют. Шоссе перескакивает границу тысячи метров над уровнем моря и сбегает на лысые равнины за Вакарией. Вы сразу же попадаете в совершенно иной мир, хотя это все еще Бразилия. Вас начинают подавлять расстояния. Вместо зеленых низин Санта-Катарины с лоскутками полей здесь, куда ни глянь, тянется ковер пастбищ, устлавший пологие холмы с обеих сторон дороги, которая вдруг словно бы вымерла. Ни малейшего намека на вереницы тех лесовозов, какие в соседнем штате везут издалека к портам стволы ценных деревьев.
Время от времени всю ширину дороги занимают стада, волей-неволей вынуждая останавливаться и ждать, пока эта живая река, разбившись о «татру», не рассечется на два потока и не скроется через полчаса в тучах пыли. Проезжающие мимо бразильские гаушо сидят в седлах, как изваяния. Они не похожи ни на философствующих отшельников в глуши Чако, ни на веселых бродяг аргентинских памп. В каждом движении, в выражении лица и в немногословной речи этих рыцарей в шлемах — кожаных сомбреро— сквозят спокойствие и отвага, скромность и самоуверенность, аристократизм безлюдной глуши. Перед объективом они ведут себя, как заправские киноактеры в лучах юпитеров, не подозревая, что именно аппарат и заставляет их принимать в седле столь внушительный вид. А между тем кинокамеру они видят вблизи, наверное, первый раз в жизни.
Скромно отказавшись от вознаграждения, один из них показывает пальцем на фотоаппарат:
— Достань мне картинку из этого ящичка, господин.
Они глубокомысленно покивают головами, когда им объяснишь, что эти картинки могут быть изготовлены только в лабораториях большого города на юге, и приложат пальцы к своим широким кожаным сомбреро.
— Nao importa, senhor. — Не беда, сеньор.
— Счастливого пути, сеньор!
Счастливого пути по гнетущему безлюдью желтоватого, каменного моря горных памп…
Лишь спустя несколько долгих часов пути этот край вновь оживился зеленью лесов и гомоном молодых селений. По солнечным склонам гор потянулись первые виноградники. Мы все время спускались. От приморских равнин у Порту-Алегри нас отделяло каких-то 500 метров высоты, как вдруг шины зашуршали по гранитным плитам современного горного шоссе. Оно началось совершенно неожиданно для нас. Крутой поворот вправо, потом влево, ущелье между низкими скалами, и вдруг у наших ног раскинулась одна из самых красивых долин, стиснутая двумя валами зеленых гор и усеянная красными точками крыш и белой россыпью домиков.
Каменные ворота на дне длинного ущелья были еще одной границей этих отличных друг от друга областей. За воротами из леса, покрывающего подножье приморских гор, вырвалась широкая лента асфальта, местами залитого новым слоем бетона; она властно раздвинула необозримые Плантации маниоки и сахарного тростника и устремилась к берегу океана.
А потом мимо нас чередой прошли потемневшие улицы Сан-Леопольду, 40 километров лесной дороги, ночные колонны автомобилей, первые неоновые рекламы, широкие авениды крупного города, вечерняя идиллия под пальмами центральной площади и — вот она, цель. Столица южной Бразилии — Порту-Алегри.
Мятежная страна
— Пятьдесят лет назад здесь было как на диком западе, — начал свои воспоминания старый Витек, положив на стол костлявые руки и глядя прямо перед собой. — Я приехал в Бразилию после русско-японской войны, в девятьсот шестом году. Сами понимаете, жизни я не нюхал, желторотым птенцом был. Можете себе представить, как я таращил глаза, когда увидел этих здешних фазендейро — помещиков, никогда не знавших, что и сколько им принадлежит. Даже сосчитать всего этого они не могли!..
