Я останусь. Когда вы встретитесь с моим государем, скажите ему обо мне. Он пришлёт за мною, моим сыном и моим слугой драконов.
– Вы рискуете младенцем, – сказал Доминик. – Простите меня, прекрасная госпожа, но это неразумно и опасно.
– А бросить умирать в одиночестве друга, который пожертвовал ради меня всем – дальновидно и умно?! – огрызнулась я. Я понимала, что с точки зрения здравого смысла веду себя глупо, но здравый смысл не мог заставить меня сдвинуться с места.
– Что я Ветру скажу? – пробормотал Антоний. – Что бросил тут вас троих?
Нет, пожалуй, он не боится, подумала я отстранённо. Он впрямь огорчён – как это ни удивительно. Чуден мир подзвёздный…
– Антоний, – сказал Доминик решительно, – прикажи нашим людям сделать из плащей походные носилки. Я попробую вправить дракону кости и перевязать – и мы заберём его с собой. Если промысел Божий велит ему умереть, пусть он умрёт среди друзей, а не в одиночестве. Это будет правильно, государыня?
Он говорил таким неотразимо повелительным тоном, будто мог приказать Антонию, а Антоний кивнул, бросил на меня странный и как будто оценивающий взгляд и ушёл к своим солдатам.
Я ощутила прилив чистой благодарности монаху. Он больше не казался мне бессердечным фанатиком, я была готова ему довериться.
– Государыня, – сказал Доминик, – останьтесь рядом. У меня ранено плечо, и рука плохо движется, потому нужно, чтобы кто-нибудь помог мне. Вы не боитесь крови?
– Нет, – сказала я и положила Эда на траву возле себя. Он устроился поудобнее; я видела, как его глазки закрываются от усталости. – Я ничего не боюсь. Говорите, что нужно делать, брат Доминик.
Шуарле уложили на плащи. Доминик, с моей неумелой помощью, перевязал его – я подозревала, что перевязка оставляет желать много лучшего, но больше ничего мы сделать не могли. Сам Доминик чувствовал себя не блестяще; мне казалось, что он ранен тяжелее, чем хочет показать. Я всей душой жалела, что, обучаясь в монастыре, не расспрашивала должным образом сестёр-целительниц… впрочем, вряд ли они стали бы обучать принцессу грубым и отвратительным подробностям ухода за больными мужчинами.
Я испытывала тихую неожиданную благодарность солдатам Антония, которые несли Шуарле. Тело Раадрашь Антоний тоже приказал забрать; я ехала на ослике, держа Эда на руках – и по обе стороны от меня несли моих лучших друзей. Я как-то отупела, устала от слёз и тяжело понимала, что происходит и что будет происходить дальше; я даже не радовалась возможности увидеть Тхарайя напоследок. Мне только хотелось держать Шуарле за руку – и это невозможно было сделать так, чтобы не мешать его нести.
Непонятным образом появилась Далхаэшь. Я не знала, куда она делась, когда на нас напали богомолы-чудовища, но, как бы там ни было, Далхаэшь уцелела и вернулась. Она семенила рядом со мной, а на ходу бодро и весело что-то говорила, поминутно называя меня «госпожа» и «государыня». Её голос стучал по моим ушам – и не было сил даже попросить её замолчать.
Я не помню, сколько времени прошло с того момента, как на нас напали чудовища, до того, как Агли-Лаш открылся моим глазам. Солнце заливало мир зноем, но с ледников дул холодный ветер. Эд проснулся оттого, что проголодался – и Доминик остановил всех; отряд северян ждал, пока я покормлю принца Ашури. На щёку Раадрашь села муха; я согнала её, муха села на лоб моей сестры – и я вдруг с нестерпимым уколом ужаса подумала, что Раадрашь всё уже безразлично. От этого ужаса я заскулила, как потерявшийся щенок, – и тут, клянусь Нут и Господом, мне показалось, что Шуарле положил ладонь мне на локоть.
Я дико оглянулась – и увидела Доминика.
– Отдайте прах праху, ваше величество, – сказал он. – Думайте о её душе, а не об этом бедном теле, которое душа уже покинула.
– Сколько потерь может вынести человек, брат Доминик? – спросила я устало. – Я знаю, что должна жить ради сына, но боль утраты убивает меня.
– Вы скоро увидитесь с Тхарайя, – сказал Доминик. – Рядом с ним вам станет легче.
– Я встречусь с ним, чтобы расстаться, – сказала я. – Вы не знаете, ваше преподобие.
– Я знаю, – сказал монах тихо. – Но пока – не теряйте надежды.
Мне было приятно его слушать, но я не могла отделаться от мысли, что эти слова – красивая ложь.
Отряд Антония шёл по карнизу вдоль пропасти; под нами клубился туман или облака – а над облаками, на другой стороне ущелья, в солнечных лучах реял розовый город. Я видела королевский замок, возвышавшийся над прочими зданиями точёными остриями башен, и слёзы снова наворачивались на глаза. Родной дом Раадрашь, который она уже не увидит, – вот что не выходило у меня из головы.
А Шуарле, кажется, дышал, но не шевелился. Я думала, что останусь с малышом совсем одна, когда он умрёт; мне хотелось избавиться от этой нестерпимой мысли хоть ненадолго, но она всё возвращалась и возвращалась.
Я не видела, как летят аглийе, – в глазах всё было серо от слёз – но услыхала свист медных крыльев, разрезающих воздух. Рука Шуарле дрогнула в моей руке. Воины Тхарайя приближались, я прозрела от сияния солнечных лучей на их медных телах – но не могла радоваться.
Отряд Антония остановился на плоском месте между горными хребтами. Каменная площадка поросла цветущим кустарником, пробивающимся сквозь щели в скале. Антоний, глядя вверх, оперся ладонью на каменную стену – и в ней вдруг открылся зияющий провал, ведущий куда-то во тьму; из дыры медленно потёк тёмный дым, пахнущий серой и тлением. Антоний отпрянул; я подумала о костях, которые шевелятся под камнями, желая подняться, – и содрогнулась.
Тхарайя опустился рядом с провалом. Я узнала его, когда он был ещё с крыльями – и я узнала его выживших бойцов. Они складывали крылья, меняя обличье: Зеа-Лавайи с головой, перевязанной окровавленным платком… Йа-Кхеа, рубаха из-под проклёпанной сталью кожаной безрукавки висит клочьями… Керим – он цел, но потери стёрли с его лица обычную ухмылку… Гхарнайи… Лунгашле… Вирхайя… Они все несли в когтях толстые сучья или короткие поленья.
Как в тот день, когда Керим возвратил Шуарле способность летать. Для того, чтобы разжечь на камнях чародейское пламя.
Один миг Тхарайя смотрел на меня, будто хотел спросить: «Кто ты, женщина?» В следующее мгновение я к нему подбежала.
Вспышку радости на лице Тхарайя погасила тревога. Он прижал меня к себе, вместе с Эдом, как бывало – и шепнул:
– Благодарить ли Нут, госпожа сердца моего? Я счастлив увидеть в последний раз свет твоих очей и услышать голос
