Уиндем Льюис часто встречался с Джойсом в «Цыганском баре» возле Пантеона, и алкоголь смягчал их обычные раздоры, но ненамного. Они спорили обо всем — о готических соборах, о войнах, а самые жестокие споры были о национальных проблемах: в случае Джойса это всегда был разговор либо об ирландцах, либо о евреях. Как-то Джойс заявил, что ирландские и еврейские божества совершенно схожи. Льюис сказал, что ирландские воинственнее.
— Были воинственнее, хотите вы сказать? — вдруг ощетинился Джойс. — Возможно. Я о них очень мало знаю.
Но потом вдруг задумчиво добавил:
— Мне так не кажется… Очень нежная и мягкая раса…
Чтобы было интереснее, Льюис часто приманивал в компанию парочку местных проституток. Их щедро поили, забавлялись их выходками и словечками, но другого внимания не удостаивали. Однажды подвыпивший Льюис нарушил было правило, но Джойс его величаво осадил:
— Не забывайте, что вы автор «Идеального гиганта»…
Самого Джойса как-то заинтересовал дирижер маленького оркестрика, и он спросил старшую из девиц о нем. Та, подумав, сказала:
— Ему сорок. Он старый.
Джойс, которому вот-вот должно было исполниться сорок, спросил:
— Разве сорок — это старость? У римлян «младшим» именовали человека до пятидесяти…
Девица испугалась, что ее выгонят из-за стола, но все обошлось.
Как-то ночью Джойс и Льюис постучались в дверь бара уже после закрытия, и в ответ на требование назваться Джойс принялся громко декламировать Верлена. Двери тут же отворились перед «мсье ле поэт»…
Он продолжал собирать в роман все, что находил, как Стендаль — «Я беру свое добро везде, где его нахожу…» У Уоллисов он подслушал разговор между хозяйкой дома и молодым художником. Что говорил гость, ему не было слышно, а вот «да», произнесенное много раз с меняющейся интонацией и выражением, доносилось отчетливо.
Джойс вдруг понял: вот оно, то слово, которым начнется и закончится «Пенелопа». Он тут же написал Ларбо: «Вы много раз спрашивали меня, каким словом я закончу „Улисса“. Вот оно: „ДА“».
Но тревога за будущее книги никуда не делась: возможно, потому он и пил так часто, невзирая на дурное самочувствие и все ухудшающееся зрение, что ждал новых неприятностей, и они чинно являлись и занимали свои места. В любом событии — зубная боль, гроза, с визгом затормозившее такси — Джойс провидел рок и несчастья. Все суеверия Европы он знал наизусть и видел их повсюду, в явном и скрытом. Тринадцать, его любимое число, приносившее удачу, возникало в сумме цифр 1921; но одновременно это был день смерти Мэри Джейн Джойс. Пенелопа была ткачиха — «уивер» по-английски, а это была фамилия самой преданной его сторонницы и благодетельницы… Он суеверно вглядывался сквозь толстые стекла, как лежат вилка и нож — не крестом ли? Разливали вино — он следил, как Макэлмон это делает. Обычная парижская крыса метнулась по лестнице, и Джойс уже взвинчен: «Дурной знак!» Он потерял сознание от волнения, его пришлось везти домой в такси и с помощью водителя внести в квартиру. Обозленная Нора все же сдержалась, когда поняла, что он не пьян, а еле жив от ужаса. На следующий день, когда они с Макэлмоном и Норой пили кофе с ликером в «Кафе д'Аркур», пришлось опять вызывать такси — у Джойса начался мучительный приступ ирита. Пять недель он пролежал дома, в темноте, пытаясь ослабить боли теплыми компрессами и регулярным закапыванием кокаина. Друзья звонили ему, чтобы хоть как-то приободрить, приходили навестить его вместе с офтальмологом, и Джойс проверял, не ослеп ли он, считая фонари на Пляс де ла Конкорд, а они подтверждали число. К августу приступ прошел. Он радовался, что приходит в себя быстрее обычного, и работал над корректурой то одним, то другим глазом иной раз по двенадцать часов в сутки. Перерывы наступали, когда он переставал что-нибудь видеть и дожидался, пока снова начнет различать буквы. Джойс понимал, что рискует, но не мог больше откладывать работу. «Голова идет кругом, но моему читателю придется еще хуже, — иронично замечал он. — Конечно, это причуда; книга вряд ли окупит и десятую часть таких усилий». Но он изо всех сил старался наверстать потерянное время.
Ему надо во что бы то ни стало дописать «Итаку», отложенную ради «Пенелопы» и уже несколько раз переписанную заново. Первое предложение «Пенелопы» уже содержало две с половиной тысячи слов и явно должно было вырасти в несколько раз. «Блум и все Блумово скоро помрет, слава Господу. Все говорят, он должен был помереть много раньше…»
В октябре вернулся из Италии Ларбо, и Джойсу пришлось заняться другим привычным спортом: искать жилье. Уиндем Льюис, приглашенный навестить Джойсов перед тем, как они освободят квартиру, вспоминал, как он увидел Джорджо, валявшегося на диване в своей комнате, задрав ноги на печку. Затем он заметил Нору, которая предположительно бегала по Парижу, ища квартиру; но в реальности она сидела, задрав ноги на стол. А на балконе Лючия читала, задрав ноги на перила. Откуда могло взяться при такой позиции новое жилье, было тайной, и Джойсам пришлось переезжать обратно на рю де Юниверсите, 9, где они опять спали втроем в одной комнате, а во второй спал и писал отец семейства. Несколько карликовых пальм в горшках занимали драгоценное место, потому что они напоминали Джойсу о Феникс-парке: одна увядала, ее выбрасывали и заменяли новой. А Джойс продолжал писать.
«Пенелопа» в начале октября отослана печатникам, он занимается заново набранным «Эолом», дорабатывает «Гадес» и «Лотофагов», правит остальные главы, не трогая лишь «Телемака». Он выжимает из тети Джозефины все сведения о старом майоре Пауэлле и Мэтте Диллоне, предположительно прототипах отца Молли Блум, об их дочерях — «всё, что только сможешь вспомнить, нацарапай хоть на оберточной бумаге…». До последнего дня он делал поправки и дополнения, и день завершения «Улисса» едва не стал днем его публикации. Лекция Ларбо уже была назначена на 7 декабря, и Джойс изо всех сил старался успеть к этому дню, и старание это было чуть ли не единственным источником его сил. В конце октября Ларбо прислал экземпляр практически законченной «Пенелопы», 29-го была завершена «Итака» и Макэлмон получил письмо с сообщением, что роман написан. Оставалось лишь поправить четыре последних эпизода.
В ноябре Ларбо получил от Джойса бесценный подарок для своей лекции — ту самую классическую схему, где расписаны эпизоды и их гомеровские параллели вкупе с характеристиками той литературной техники, которая была использована для каждого из них. И тогда же в большом письме он обсуждает с Ларбо свой метод. Ларбо предложил для него название, подсказанное романом Поля Бурже «Космополис» (1893) — «monologue intériuer», внутренний монолог. Джойс утверждал, что в оформившемся и устойчивом виде его использовал все тот же Эдуар Дюжарден в романе «Лавры срублены»; там, писал он, с первых же строк читатель ощущает себя погруженным в мысли главного героя, прерывающиеся, отвлекающиеся, сбивчивые, и это развертывание пришло на смену традиционному повествованию о действиях или окружении персонажа.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
