Я вышел на железную дорогу. Оглянулся. Никого. Прошел еще версты две и сразу почувствовал, что смертельно устал, ноги не двигаются. Возбуждение от первой прогулки на воле прошло, а месяцы одиночки, Урча, лагерного питания и нервов сказались. Я влез на придорожный. камень, разостлал на нем свою кожанку, снял рубашку, подставил свою одряхлевшую за эти месяцы кожу под весеннее солнышко, закурил самокрутку и предался блаженству.
Хорошо. Ни лагеря, ни ГПУ. В траве деловито, как Медовар, суетились какие-то козявки. Какая-то пичужка со столько же деловитым видом перелетела с дерева на дерево и оживленно болтала сама с собой. Дела у нее явственно не было никакого, а болтает к мечется она просто так, от весны, от солнца, от радости птичьей своей жизни. Потом мое внимание привлекла белка, которая занималась делом еще более серьезным, ловила собственный хвост. Хвост удирал, куда глаза глядят, и белка в погоне за своим пушистым продолжением вьюном вертелась вокруг ствола мохнатой ели, рыжим солнечным зайчиком мелькала в ветвях. В этой игре она развивала чудовищное количество лошадиных сил. Это не то, что я - верст 12 прошел и уже выдохся. Мне бы такой запас энергии, дня не просидел бы в СССР. Я приподнялся, и белочка заметила меня. Ее тоненький подвижной носик выглянул из-за ствола, а хвост остался там, где был, с другой стороны. Мое присутствие белке не понравилось. Она крепко выругалась на своем беличьем языке и исчезла. Мне стало как-то и грустно и весело: вот живет же животина, и никаких тебе ГПУ.
ВОЛЬНОНАЕМНЫЕ
По полотну дороги шагали трое каких-то мужиков, один постарше, лет под 50, двое других помоложе, лет по 20-25. Они были невыразимо рваны. На ногах у двоих были лапти, на ногах у третьего рваные сапоги. Весь их багаж состоял из микроскопических узелков, вероятно, с хлебом. На беглецов из лагеря они как-то не были похожи. Подходя, мужики поздоровались со мной. Я ответил. Потом старший остановился и спросил:
- Спичек нетути, хозяин?
Спички были. Я вытащил коробку. Мужик перелез через канаву ко мне. Вид у него был какой-то конфузливый.
- А может быть и махорочка-то найдется? Я об спичках только так, чтобы посмотреть, каков человек есть.
Нашлась и махорочка. Мужик бережно свернул козью ножку. Парни робко топтались около, умильно поглядывая на махорку. Я предложил и им. Они с конфузливой спешкой подхватили мой кисет и так же бережно, не просыпая ни одной крошки, стали сворачивать себе папиросы. Уселись, закурили.
- Дён пять уже не куривши,- сказал старший. - Тянет, не дай, Господи!
- А вы откуда? Заключенные?
- Нет, по вольному найму работали, на лесных работах. Да нету никакой возможности. Еле живы вырвались.
- Заработать собирались, - саркастически сказал один из парней. - Вот и заработали, - он протянул свою ногу в рваном лапте. - Вот и весь заработок.
Мужик как-то виновато поежился.
- Да кто ж его знал.
- Вот то-то и оно, - сказал парень. - Не знаешь - не мути.
- Што ты все коришь? - сказал мужик. Приехали люди служащие, государственные, говорили толком, за кубометр погрузки - руль с полтиной. А как сюда приехали, хороша погрузка. За полверсты баланы таскать да еще и по болоту. А хлеба-то полтора фунта и шабаш и боле ничего, каши и той нету. Потаскаешь тут.
- Значит, завербовали вас.
- Да уж так завербовали, что дальше некуда.
- Одежу собирались справить, - ядовито сказал парень. - Вот тебе и одежа.
Мужик сделал вид, что не слышал этого замечания.
- Через правление колхоза, значит. Тут не поговоришь. Приказ вышел дать от колхоза сорок человек. Ну, кто куда. Кто на торфы подался, кто куда. И договор подписывали. Вот тебе и договор. Теперь дал бы Бог домой добраться.
- А дома-то что? - спросил второй парень.
- Ну, дома-то оно способнее, - не уверенно сказал мужик. - Дома-то оно, не пропадешь.
- Пропадешь в лучшем виде, - сказал ядовитый парень. - Дома для тебя пироги пекут. Приехал, дескать, Федор Иванович, заработок, дескать привез.
- Да и трудодней нету, - грустно заметил парень в сапогах. - Кто и с трудоднями, так есть нечего, а уж ежели и без трудодней, прямо ложись и помирай.
- А откуда вы?
- Да мы смоленские. А вы кто будете? Из начальства здешнего?
- Нет, не из начальства. Заключенный в лагере.
- Ах ты, Господи! А вот люди сказывают, что в лагере теперь лучше, как на воле. Хлеб дают. Кашу дают. А на воле? - продолжал мужик. - Вот тебе и воля. Сманили сюда в тайгу, есть не дают, одежи нету, жить негде, комары поедом едят, а домой не пускают, документа не дают. Мы уж Христом Богом молили, отпустите, видите сами - помрем мы тут. Отощавши мы еще из дому, сил нету, а баланы самые легкие пудов пять. Да еще по болоту. Все одно, говорю, помрем. Ну, пожалели, дали документ. Вот так и идем, где хлеба просим, где что. Верстов с пятьдесят на чугунке проехали. Нам бы до Питера добраться.
- А в Питере что? - спросил ядовитый парень. - Накормят тебя в Питере, как же.
- В Питере накормят, - сказал я. - Я еще не видал примера, чтобы недоедающий горожанин отказал в куске хлеба голодающему мужику. Год тому назад до паспортизации столицы были запружены нищенствующими малороссийскими мужиками. Давали и им.
- Ну, что ж. Придется христарадничать. - Покорно сказал мужик.
- Одежу думал справить, - повторил ядовитый парень. - А теперь что и было, разлезлось. Домой голышом придем. Ну, пошли что ли?
Трое вольных граждан СССР поднялись на ноги. Старший умильно посмотрел на меня. - А, может, хлебца лишнего нету?
Я сообразил, что до лагпункта я могу дойти и не евши, а там уж как-нибудь накормят. Я развязал свою рюкзак, достал хлеб. Вместе с хлебом лежал завернутый кусок сала, граммов на сто. При виде сала у мужика дыханье сперло. «Сало! Вишь ты, Господи Боже!» Я отдал мужикам и сало. Кусочек был с аптекарской точностью поделен на три части. - Вот это, значит, закусим. - восторженно сказал мужик. - Эх ты, на што уж эсесерия, а и тут добрые люди не перевелись.
Вольнонаемные ушли. Белочка снова выглянула из-за елового ствола и уставилась на меня бусинками своих глаз. Бусинки как будто говорили: что, культуру строите? В Бога веруюте? Науки развиваете? Ну и дураки.
Возражать было трудно. Я оделся, навьючил на спину свой рюкзак и пошел дальше.
Верстах в двух, за поворотом дороги я наткнулся на своих мужичков, которых обыскивал ВОХРовский патруль; один ВОХРовец ощупывал, другой осматривал документы, третий стоял шагах в десяти с винтовкой наизготовку. Было ясно, что будут проверять и меня. Документы у меня были в полном порядке, но бесчисленные обыски, которым я, как и каждый гражданин самой свободной республики в мире подвергался на своем веку, выработали вместе привычки какую-то особенно отвратительную, нервную, рабью дрожь перед каждой такой проверкой даже и в тех случаях, когда такая проверка никакого решительно риска за собою не влекла, как было и в данном случае. И сейчас же в мозгу привычный советский условный рефлекс - как бы этак извернуться?
