Читаем без скачивания Красный свет - Максим Кантор

– Но Господь сжег Гоморру.

– Да, Господь сжег Гоморру, а союзники Гамбург с Дрезденом обратили в пепел, но хорошо ли это? – спросил серый человек. – Я однажды спросил себя: хорошо ли сжечь Гоморру дотла?

– Если это спасет невинных людей, – сказал адвокат.

– А если не спасет? – спросил следователь. – Цивилизация верит, что вразумление ограждает от грядущих преступлений, но сама цивилизация в поступательном движении несет иерархию морали. От имени кого мы будем жечь Гомору и рушить Дрезден?

– Мы будем жечь Дрезден от имени сожженных евреев, – сказал адвокат.

– И поверим в то, что британские летчики действовали во имя евреев, которых еще не успели убить? Дрезден бомбили, чтобы не было убийств в будущем? Дрезден сожгли во имя всякого меньшинства, которое в будущем убьют на том основании, что есть закон более верный, нежели мораль этого меньшинства? Каждый новый закон будет лучше прежнего, потому что идет прогресс, и меньшинство будет появляться все время – из тех, кто не успел научиться. Не важно, как сформулируют понятие меньшинства в следующий раз. Экономист может сказать: «Вы не вписались в рынок», колонизатор может сказать: «Вы не понимаете принципа демократии», – но каждый раз будет обозначено меньшинство, которое чем-то хуже титульного населения. То, что мы называем свободой, есть лишь закон, превосходящий мораль униженного меньшинства.

– Я полагал, – сказал адвокат, – что свобода – понятие постоянное, и я отстаиваю тот же принцип свободы, который отстаивал бы триста лет назад. Свобода – всегда одна.

– Но тогда не убивайте никого! – крикнул Петр Яковлевич и повернул серое свое лицо к адвокату. Крик напугал адвоката Чичерина, адвокат отшатнулся. – Простите меня, – серый человек смутился, – я просто волнуюсь. Исходите из того, что убийства не должно быть вообще. Я потому и стал следователем, что всякое убийство – зло, и всякое убийство должно предстать перед судом. Однажды я решил, что буду следователем и раскрою каждое преступление – потому что даже малое и невольное, оно преступление перед Богом. Я не вижу оправдания никакому преступлению черты.

– Так вы и в Бога верите? – спросил Чичерин с доброй улыбкой.

– Верую, – сказал следователь.

Адвокат – на мгновение лишь! на единую секунду! – вернулся к своей первой реакции: собеседник его психически нездоров. Не хватало еще, чтобы майор Щербатов осенил себя крестным знамением. Чудные времена настали, граждане.

– Однако, – сказал Чичерин, улыбаясь, – история показывает, что свобода одного часто противоречит свободе другого. История человечества есть постоянное внедрение одной свободы поверх и вопреки другой свободе. Это, нравится вам или нет, – примирительный жест рукой, – просто рынок человеческих отношений. На рынке мы вправе выбрать товар. Но не вправе отменить соревнование. Так точно и в убеждениях. Однажды надо решить, на чьей ты стороне – на стороне свободы нацистов или на стороне свободы евреев. Но даже когда вы сделаете свой выбор – нацисты и евреи не перестанут существовать… Это детектив, в котором у каждого есть основания убить, хотя убийца только один. Наша с вами задача (не сердитесь, что объединил нас, – все же оба мы радеем за правду), не допустить беспорядка на рынке свобод. Нам – и адвокатам, и следователям – надлежит зорко смотреть, чтобы правила соревнования соблюдались честно.

– Разве есть такие правила? – спросил Щербатов.

– Как во всяком состязании, – ответил Чичерин мягко. – Есть свои правила и здесь. Вот если вы мне скажете, что эти правила несовершенны, я с вами соглашусь. Ах, милый Петр Яковлевич! Разумеется, несовершенны! И законы российские несовершенны тоже! Условия таковы, каковы они есть, – и мы работаем в этих условиях. Россия не католическая страна, у России нет колоний, в России холодно… Я не в силах эти данности поменять. И мой подзащитный – не ангел. И Базаров, коего я так удачно защитил, – не агнец… И все-таки я горд своей работой. Моя семья, милый Петр Яковлевич, всю жизнь служит России. Мой прадед Борис Чичерин написал учебник, трактующий социальные науки со времен Птоломея… прививая российскому студенчеству мысли о праве. Так, по капле, по запятой внедряли мы право в бесправную страну. Мой дед Георгий Чичерин – тот самый нарком, что вместе с Лениным подписывал злосчастный Брестский мирный договор… Думаете, ему легко далась служба у большевиков? Помилуйте, он ведь до семнадцатого года был меньшевик! Он же член социалистической партии Англии! Он ведь был подлинным европейцем! Но долг свой видел в том, чтобы внедрять закон – постепенно, пункт за пунктом, в варварскую страну… Это в нашей семье традиция, Петр Яковлевич.

– Вы думаете, ваши деды стали бы защищать бандитов? – спросил Щербатов.

– Петр Яковлевич, не надо употреблять этот бездоказательный термин. Бандит ли Барбаросса? Бандит ли Юлий Цезарь или Уинстон Черчилль? Я как адвокат обязан исходить из невиновности каждого. Как либерал я поддерживаю свободу каждой личности. И буду служить любому, даже если молва огульно обвинит его в бандитизме. Святых нет нигде. Но закон для меня и есть единственная святыня. Закон, он и в истории, и в криминалистике – один. А для вас разве не так?

– Нет, – сказал Петр Яковлевич. Серый следователь пригладил редкие волосы на своей лысой голове, нахмурился, голос его звучал строго. – История – это отнюдь не детектив, история – прямая противоположность детективу. Вы мне сказали, что неонацисты хотят представить самих Гитлера с Гиммлером евреями и опровергнуть тем самым Холокост. В бытовом детективе от изменения личности преступника преступление может предстать иначе. В масштабах истории – изменится не преступление, а мотив преступника. Совершенно не нужно опровергать тот факт, что Гитлер и другие нацисты – евреи. Допустим, сами палачи тоже евреи. Что это означает? Что шесть миллионов евреев не убивали? Даже допустим, что цифры поддельные! И что же, евреев не убивали прежде в Египте, в средневековой Испании, в Польше, не жгли евреев на кострах и не зарывали живыми в землю? Все века исторического насилия над меньшинством разве будут опровергнуты тем фактом, что у Гейдриха есть еврейская кровь? Это крайне мелкая деталь, которая вписана в неизмеримо большую картину. Пусть главные фашисты – евреи и лишь притворялись немцами – значит ли это, что не было истории Германии с ее Крестовыми походами? Не было резни в Палестине, и Холокоста не было? Это вряд ли может означать, что выдумали всю многовековую историю Европы, проповеди Лютера, протестантские охоты на евреев. И неравенство было, и мораль победителей была, и, если Гитлер и Гимлер – евреи, произошло нечто обратное отрицанию антисемитизма: они как раз подтвердили притягательность идеи антисемитизма. Они снова, увы, подтвердили, что теория уничтожения людей по расовому признаку настолько привлекательна, что убийце хочется утаить свое происхождение, чтобы получить теоретическое обоснование для убийства себе подобных. Тот факт, что Гитлер еврей, не опровергает наличия антисемитизма, но ужас антисемитизма стократно усиливает. Отчего бы не поразиться тому факту, что Гитлер – человек? Гитлер – обыкновенный человек, с мозгами и сердцем. Но то, что он – человек, не отменяет факта, что он отдавал приказы убивать людей. Мы можем судить Гитлера по законам детектива и можем судить его по законам истории. По законам детектива есть градации обладания свободой и градации преступления. По законам детектива он получится косвенным виновником смерти миллионов, поскольку даже письменных распоряжений не давал об убийствах. По законам истории он и нацисты – убили миллионы людей; каким кодексом вы предлагаете руководствоваться в деле Гитлера? Вы несомненно помните казус Нюрнбергского процесса, построенного как детективный суд, когда формально судьи не могли уличить Геринга. Все знали, что он повинен в Холокосте, но прямых улик не было – прицепились к расстрелу шестерых английских летчиков, а удушение миллионов доказать не смогли. Вот вам пример, коллега, как детективной меркой судят историю. Вы говорите мне, что надо выбирать ту свободу, которая видится сегодня гуманее: свобода Александра Македонского – или свобода персидского воина? Свобода американского солдата – или свобода афганца? Вы предлагаете мне обеспечить честное соревнование этих свобод, сделать так, чтобы их борьба на рынке свобод была по правилам. А в дальнейшем – аплодировать победителю. Но результат заранее известен! Не может безногий победить в соревнованиях по бегу, даже если соблюдены все правила. А значит, закон истории и закон криминальный – не одно и то же. Нет. Закон истории есть закон эпоса, а закон наших будней – он существует сегодня. И не говорите мне, что защищать бандитов – значит помогать прогрессу, потому что я видел нищих старух, которых они ограбили. И знаете ли вы, как я поступлю? – Петр Яковлевич посмотрел исподлобья на Чичерина. – Хотите ли, чтобы я вам сказал, какого принципа придерживаюсь? Я исхожу из того, что принять чужую историю уже поздно. И вам и мне много лет, мы уже прожили свою жизнь, давайте умрем достойно. Нет собственной истории, и чужой тоже нет, а бандиты – это, извините, не история. Если у нас нет истории, а только набор дневных законов – что ж, я буду защищать каждую минуту, я буду бороться за каждый час, буду отстаивать дни. Если не смогу арестовать бандита за ограбление старушки, я арестую его за переход улицы в неположенном месте.