— Спасибо, — просто ответила Стефа и отошла к его жене, панне Рите и Трестке.
Морикони смотрел на нее с возраставшим удивлением. Ее красота, изящество, голос, каждое движение начинали восхищать его. Стефа предстала перед ним в совершенно ином свете.
«Quelle noble fille! quelle enchante resse»[97] — повторил он мысленно, не веря собственным глазам.
На пана Рудецкого он тоже поглядывал удивленно. Людей его уровня граф считал похожими на неуклюжих слонов, но перед собой он увидел вполне светского человека и только крутил головой, словно подозревая, что пан Рудецкий попросту переодетый и загримированный актер.
За обедом место Стефы оказалось прямо напротив графа, и его выпуклые голубые глаза неустанно впивались в нее из-за стекол пенсне, словно два буравчика. Разговор за столом шел оживленный, легкий. Стефа говорила много и охотно, слова ее звучали свободно и живо. Восхищение графа было безграничным — сущая патрицианка!
Вальдемар видел в глазах Морикони это удивление и, крайне довольный тем, как Стефа держалась, нарочно вел разговор так, чтобы Стефе пришлось говорить как можно больше. Не сомневался, что она с честью выйдет из любого сложного положения. Он уже не раз подвергал ее разного рода испытаниям и убедился, что она обладает острым умом, чувством юмора и тактичностью.
Когда подали последнее блюдо, Трестка сказал, обращаясь ко всем сразу с таким видом, словно мысль эта буквально сейчас пришла ему в голову:
— Сильнейший порок нашего времени — это флирт. Будь у него голова, я бы его, заклятого врага моего, гильотинировал!
Панна Рита засмеялась:
— Однако ж вы не сторонитесь вашего заклятого врага…
— Я? Вы шутите! Докажите!
— Ну, доказательства наверняка остались за границей…
— А что, вам собирали сведения обо мне?
Все рассмеялись. Рита пожала плечами:
— О, меня ваше поведение не интересовало! Я всего лишь встаю на защиту флирта.
— Потому что вы его обожаете.
— Попросту люблю.
— Зловредный сорняк, порожденный каким-нибудь демоном…
— И перенесенный к нам наверняка из дворца французских Людовиков, — весело подхватила Стефа. — Скорее всего, его изобрели именно там…
— Напудренные головы маркизов и виконтов, — закончил Вальдемар.
— Или уличные цветочницы и разносчики газет, — махнул рукой Трестка.
— Ну что вы! — запротестовала Стефа. — Флирт родился в салонах, а не на улицах!
Граф Морикони, бросив на нее быстрый взгляд, склонился над столом и спросил:
— Значит, вы считаете, что флирт — достижение цивилизации?
— Отчасти — да.
— А на каком основании?
— Потому что простые люди не знают флирта — ни по названию, ни по сути. У них нет времени оттачивать искусство флирта, они бы попросту не сумели овладеть им.
— Почему? И у крестьян встречается нечто похожее на флирт.
— Но не в деталях.
— Но похожее.
— Но не то, что подразумевается под этим у нас.
— Но лежащая в основе идея — та же самая, — упрямился граф.
Стефа не уступала:
— Пан граф, и дикая лесная роза — тоже роза, но если сравнить ее с оранжерейной — какое отличие в цветах, аромате и породе! Потому я и утверждаю, что простые люди радуются жизни и берут от нее свое гораздо откровеннее, чем более интеллигентные круги, но не обладают салонными манерами. Их этика своеобразна, только им присуща, и это отличает их от тех, кто обладает светскими манерами.
Она говорила свободно, легко, звучно. Граф внимательно смотрел на нее, чуть прищурившись. Вмешался Трестка:
— Все наши светские манеры проигрывают перед простотой души, которой у нас нет, а у крестьян есть. По крайней мере в сфере эротических отношений вы не встретите лжи, уверток, умильных физиономий, им неведомо, что значит делать глазки.
— Трестку что-то гнетет, быть может, ревность, — сказал майорат.
— Я всего лишь говорю, что эти черты — их достоинство, а не порок.
— Господи, а кто называет это их пороком? — удивилась Стефа.
Морикони выручил Трестку:
— Вы, поскольку вы считаете простоту души недостатком культуры.
— Вы плохо меня поняли, граф. Цивилизованность не уничтожает души — всего лишь приглушает ее до определенной степени, смягчая шероховатости.
Граф пригладил бакенбарды:
— Предположим… Однако и простолюдины не находятся совершенно вне пределов цивилизации.
— О да! Но они едва соприкасаются с ней.
— А мы?
— Мы уже одеты в одежды цивилизации.
— Скорее это не одежда, а маскарадный костюм. Или декорация, — бросил Трестка.
— Бывает и так! Те, для кого цивилизация — лишь внешнее украшение, носят ее, как пышный султан, на виду, для всеобщего обозрения, а в действительности сплошь и рядом — первобытные создания. Но такой макиавеллизм в ходу исключительно в высших сферах. Низкие круги называют такое совершенно по-иному. Так и то, что мы называем флиртом, у них именуется…
— Топтать дорожку, — засмеялся Вальдемар. — Ножки бить.
— Голову кружить, — добавила Стефа.
— Названия другие, но суть та же, — уперся граф.
— Земля везде одна, но на ней растут цветы самых разных оттенков, — поддержал его Трестка. — Но ведь земля-то одна! Слово «флирт» заимствовано из иностранного языка, а простонародье простыми словами выражает ту же суть.
Морикони сказал:
— Значит, вы полагаете, что именно их неразвитые мозги виновны в том, что они отторгают культуру?
— Здесь вина и самой культуры. Узость их кругозора не позволяет овладеть культурой, а культура не настолько еще совершенна, чтобы оказать на них влияние помимо их воли. Она ограничена…
— Чем?
— Кругом высших кругов, простите за каламбур. И оттуда ей трудно вырваться в иные круги, более низшие. Интеллигенция и общество — словно бы два полюса. Существуют ярко выраженные различия в умственном развитии меж высшими и низшими кругами.
— Существуют еще и сословные различия, — сказал граф, глядя в упор на нее.
Пан Рудецкий вздрогнул. Наступило молчание. Щеки Стефы зарумянились.
— Мы отклоняемся от темы, пан граф, — сказала она с бледной улыбкой.
— Нет, мы просто-напросто расширяем тему.
— Значит, вы считаете, граф, что общественная лестница и «лесенка» в уровне развития интеллекта — братья-близнецы? Я бы с этим не согласилась. Конечно, разница в умственном развитии существует, но она не является стеной, разделяющей разные классы. Гении могут рождаться и там, и здесь.
— Но не полагаете ли вы, что у высшего света гораздо больше шансов, чем у простолюдинов, порождать гениев и развивать их интеллект?
Граф произнес это со злой иронией, с физиономией сатира. Он не обращал внимания на удивленные глаза остальных и ледяной холод во взгляде Вальдемара — хотел во что бы то ни стало смутить Стефу, уязвить. Забыв, что в этом случае его противником неминуемо окажется и майорат, он язвительно спросил, растягивая слова, как истый аристократ:
