наконец Ефим. — Паровая машина установлена на вагонетку, рельсовый путь очищен, топка разогрета.
Ползунов глубоко вдохнул, оглядел собравшихся. В цехе — не менее тридцати человек: мастеровые, кузнецы, литейщики, охранники. Все замерли в ожидании.
— Начинаем! — скомандовал Ползунов.
Кочегары подбросили угля в топку. Пламя взревело, озарив лица присутствующих багровым светом. Пар начал заполнять котёл, стрелка манометра медленно поползла вверх.
— Давление в норме, — произнёс Ползунов, не отрывая взгляда от прибора. — Открывайте клапан!
С шипением и лёгким толчком машина ожила. Колёса вагонетки, окованные железом, медленно провернулись. Раздался мерный стук шатунов, свист выпускаемого пара. Вагонетка, на которой был смонтирован паровой двигатель, тронулась с места.
Сначала — едва заметно, потом всё увереннее она покатилась по уложенным рельсам. Ползунов шагнул к двери, наблюдая, как его творение, дымя и постукивая, выезжает из цеха и удаляется по пути, проложенному вдоль рудника. Солнце уже золотило вершины далёких гор и освещало путь вагонетки.
Вагонетка двигалась сама. Не лошади, не людская сила — только пар, металл и инженерный расчёт приводили её в движение. Она прошла сотню саженей, затем развернулась на поворотном круге и направилась обратно.
Выйдя из цеха, мастеровые смотрели на катящуюся без лошадей вагонетку и у них в груди нарастало волнение — они переглядывались, улыбались. Кузнец Пётр, тот самый, что неделей ранее едва не утонул в реке, спасая упавший коленчатый вал, вытер пот со лба и прошептал:
— Работает… Ей-богу, работает!
Охранники, до того стоявшие строго по стойке, теперь тоже улыбались, переговаривались. Даже суровый управляющий рудником Фёдор Марков не скрывал восхищения.
— Иван Иваныч! — окликнул он Ползунова. — Это же… это же настоящее чудо!
Ползунов молчал. Он смотрел, как его машина, пыхтя и покачиваясь, возвращается к цеху. В глазах его было не ликование, а глубокое удовлетворение человека, который годами шёл к этой минуте.
Когда вагонетка остановилась, цех взорвался восторженными криками. Мастеровые обнимались, кузнецы стучали молотами по наковальням в знак торжества. Кто-то достал из кармана флягу и протянул соседу.
— Ну, братцы, — сказал Иван Иванович, поднимая руку. — Мы это сделали. Первый русский паровоз пошёл!
Пётр, всё ещё в кузнечном фартуке, подошёл к Ползунову.
— Иван Иванович, вы простите меня, что тогда в реке вал утопил. Но зато теперь… теперь мы своё взяли!
Ползунов улыбнулся.
— Не извиняйся. Без вашего труда ничего бы не вышло. Это общая победа.
Он оглядел цех, людей, которые днями и ночами ковали, точили, собирали, верили. Каждый из них — от кузнеца до охранника — чувствовал себя причастным к событию, которому суждено войти в историю.
Когда вечер опустился на рудник, а в цехе зажгли фонари, паровая машина уже остывала. Ползунов остался один, присев на край вагонетки. Он провёл рукой по чугунному корпусу котла, по блестящим шатунам, по колёсам, которые сегодня впервые прокатились без конской тяги.
— Это только начало, — тихо проговорил он. — Только начало…
За окном, в темноте, мерцали огни рудника. Где-то вдали слышался стук молотов — работа продолжалась. А здесь, в цехе, стояло творение человеческих рук и ума — первый в России паровой двигатель на рельсах.
«Завтра начнутся новые испытания. Надо будет отрегулировать подачу пара, проверить прочность колёс, увеличить мощность. Но сегодня — сегодня можно было просто радоваться…» — Ползунов встал и пошёл в сторону жилых бараков. Надо было выспаться.
* * *
Конец января 1766 года выдался на редкость ясным. Морозный воздух, прозрачный и звонкий, словно хрустальный, наполнял улицы Барнаула свежестью. Солнце, невысокое, но ослепительно яркое, заливало заснеженные крыши домов, искрило на ледяных сосульках и отбрасывало длинные голубые тени. В этот день в Знаменской церкви при Барнаульском горном заводе должно было свершиться событие, которого давно ждали: венчание Ивана Ивановича Ползунова с Агафьей Михайловной Шаховской.
Ползунов поднялся ещё до рассвета. В комнате, освещённой слабым светом масляной лампы, он тщательно приводил себя в порядок. На нём — парадный камзол из тёмно-зелёного сукна, подбитый бобровым мехом, белоснежная льняная рубашка, чёрные суконные штаны до колен и высокие кожаные сапоги с отворотами. Он взглянул в небольшое зеркало в резной деревянной раме, поправил чёрный галстук, вздохнул. Сегодняшний день был для него не просто формальным союзом — это было признание чувства, которое согревало его в бессонные ночи у чертежей и в тяжкие часы испытаний парового двигателя.
Агафья Михайловна тем временем готовилась в соседнем доме. На ней — длинное платье из серебристо-серого бархата, с высоким воротником и узкими рукавами, отделанными белым горностаевым мехом. Голову украшала тонкая жемчужная диадема, подаренная матерью для будущего венчания. Рядом хлопотали две служанки: одна укладывала локоны, другая поправляла складки юбки.
— Вы сияете, Агафья Михайловна, — прошептала одна из девушек.
— Это от счастья, — тихо ответила невеста, глядя в окно на ослепительно белый двор.
— Да уж наконец-то, а то и не дождаться уже было, — тихо проговорила вторая девушка.
— Терпение, как тебе должно быть известно, одна из главных христианских добродетелей, — улыбнувшись ответила Агафья Михайловна.
К полудню у крыльца Знаменской церкви собрались немногие, но значимые для молодожёнов люди. У дверей уже ожидал Томский генерал-губернатор в расшитом золотом мундире, с орденской лентой через плечо — Фёдор Ларионович Бэр, дядя невесты. Его супруга, Перкея Федотовна Бэр, в платье из тёмно-вишнёвого бархата и меховой накидке, держала в руках молитвенник в кожаном переплёте.
Внутри церкви пахло воском, ладаном и свежим деревом. Иконостас, золочёный и величественный, мерцал в свете десятка свечей. У аналоя стоял молодой иерей в светло-зелёной ризе, расшитой серебряными нитями, рядом — монах Пимен в чёрной рясе и клобуке.
Когда Ползунов и Агафья Михайловна вошли под своды храма, иерей начал чин венчания. Его голос, чистый и спокойный, разливался по церкви:
— Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем…
Ползунов несколько непривычно держал в руках венчальную свечу, пламя которой дрожало в холодном воздухе. Он взглянул на Агафью Михайловну — её глаза светились тихим счастьем, а пальцы слегка дрожали, сжимая кружевной платок.
Иерей возложил венцы. Монах Пимен, держа в руках Евангелие, читал молитвы. Генерал-губернатор Бэр и его супруга стояли чуть поодаль, молча наблюдая за таинством.
Наконец прозвучали заключительные слова:
— Господи Боже наш, славою и честию венчай их!
Иерей благословил новобрачных, и в тот же миг солнце, пробившись сквозь высокое окно, озарило их золотым светом.
После завершения обряда все вышли во двор церкви. Снег хрустел под сапогами, воздух был пронизан морозной свежестью.
