расстоянии от прогуливающейся по кромке прибоя Виктории. Алый закат над притихшем морем, белые паруса на горизонте, влажная полоска песка, по которой ступают босые ноги. Девушка задумчиво идет за уходящим солнцем, подставив лицо косым, золотым лучам, одинокая печальная и в тоже время — ждущая.
— Антония ждет своего принца, — сказал Шнайдер и угадал. Виктория мечтала об алых парусах, неведомых французским девушкам. Она даже не смутилась, заметя вышедшего из-за прибрежных кустов Билли и сопровождающего его Артура. Школа Дани не прошла даром — ни посторонние взгляды, ни объектив не могли заставить плечи Виктории ссутулиться, а ноги — смущенно косолапить. Напротив — ее овладел манежный азарт, кураж представления: Виктория развернулась к Билли и, глядя куда-то поверх камеры и его плешивого темени, закинула голову, мотнув золотой гривой и счастливо потянулась, словно собиралась взлететь. Естественно, абсолютно естественно!
— Наезд! Портрет! Не зевай Билли — крупный план!!! — вдруг заорал Шнайдер. Чутье охотника, выследившего редкого зверя, взяло верх — Артур вставил этот кадр в свой фильм. А через неделю изменившая имидж Тони Браун улыбалась с экранов телевизоров миллионам своих поклонников, не заподозривших подмены. Шнайдеру посыпались предложения на заключения весьма интересных контрактов с его подопечной.
— Мадмуазель Браун, подчиняясь требованию врачей откладывает все деловые переговоры до конца лета, — упорно держал оборону Артур.
…К июню волнения улеглись. Алиса навестила в монастыре Антонию, сменив вернувшегося к своим заботам Динстлера. Она целую неделю провела с дочерью, убедившись, что приставленная к девушке Динстлером медсестра отвечает всем требованиям — предусмотрительна, сердобольна и немногословна. Розетта Тория — пожилая полная итальянка, румяные щеки которой и пышные формы мало соответствовали представлениям о старой деве, чем-то напоминала Дору. Во всяком случае во взгляде ее коровьих глаз, преданно смотрящих на Тони угадывалось восхищение и сострадание.
— С девочкой все в порядке. Беременность протекает нормально и никаких отклонений я пока не заметил, — отчитался Алисе Йохим и добавил, угадав ее вопрос. — Резкое изменение внешнего статуса в первые месяцы, приостановилось. К тому же, ты знаешь, это обычное явление — распухание носов и губ у будущих матерей. И еще некоторая общая отечность. Все это считается нормой.
— О какой норме здесь может идти речь… — вздохнула Алиса. — Если наша девочка — сплошное исключение… Разговор с матушкой Стефанией, пригласившей мадам Алису к себе для беседы, был не столь утешительным.
— По-видимому, мадам является близкой родственницей Анны?.. Нет-нет, мне не нужен отчет. Ваше сходство очень бросается в глаза. Особенно до того… я хотела сказать, что два месяца назад Анна была несколько другой… Я не задам никаких вопросов. Йохим предупредил, что я имею дело с очень сложной ситуацией. Предоставим Господу решать правомочность наших поступков. — Она перекрестилась и словно приготовилась к проповеди, продолжала: — Мой долг обязывает поставить вас в известность относительно отдельных перемен, значительных, на мой взгляд, о какой бы ситуации не шла речь… Дело в том, что Анна перестала посещать храм. — Стефания посмотрела на Анну, ожидая бурной реакции или, по крайней мере, удивления. Но та лишь слегка подняла брови — интересом к религии Антония никогда не отличалась. Это очень не вяжется и с ее положением, обязывающем духовному очищению и с тем стремлением к Богу, которое Анна проявляла ранее. Видите ли, мадам, мы даже предполагали, что в будущем Анну ждет монашеский сан…
Вот здесь Алиса, действительно удивилась. Она ни разу не замечала за Викторией каких-то особых религиозных настроений. Разве что, в ее комнате висела иконка Божьей матери, та, зуевская. Но это — семейная реликвия, более, чем предмет культа. «Я не достаточно внимательна к Виктории. Вероятно, она чувствует себя очень одинокой у нас, лишенная друзей и матери», — подумала Алиса.
В Москве, как и пророчили синоптики, была долгая затяжная весна, захватившая и половину июня. Дожди не собирались прекращаться, природа задержалась по крайней мере на месяц, придерживая цветение и все владельцы садово-огородных участков только и твердили о том, что в нынешнем году урожая не видать. Шорниковы получили девять соток в хорошем военном кооперативе по Ярославской дороге и Леонид затеял с апреля строительство. Анечка уже большая, можно будет все каникулы провести на даче, вместо того, чтобы таскаться в Крюково к обессилившим бабкам. К тому же и у жены появятся новые заботы, отвлекая ее от мрачных дум. Потерю детей Евгения пережила как тяжелый удар и возмездие за их афганские «подвиги». Не столько чисто физическую месть каких-то подозреваемых в похищении кабульских бандитов, а справедливую, что не говори, акцию высшего правосудия.
Временами она бодрилась, проникаясь уверенностью в скорую встречу (ведь ни требований выкупа, ни других заявлений пока не поступало — а значит, можно надеяться, что дети живы), а чаще — пребывала в глухом унынии — следствие по делу о похищении приостановилось, зайдя в тупик. Нашлись очевидцы, заметившие, как мужчины усаживали детей в черную «Волгу» возле пустыря. На этом следы обрывались. В эту пятницу Шорниковы собрались на дачу и Евгения отправилась подкупить кое-что из провизии к доставленному, уже Владиком «спецпайку». Ей удалось взять в Универсаме 10 банок сгущенного молока без сахара и несколько пачек итальянских спагетти. Кроме того решила она взять для Анечки ранней черешни. Ничего, что час у ящиков в очереди проторчала. Попался интересный собеседник — мужчина преклонного возраста и простецкого, видимо, происхождения. Но забавный какой-то. Прямо за ней очередь занял и всех бабок вокруг смешил, одесские анекдоты рассказывал. Говорит, в тамошнем оперном театре до пенсии суфлером работал. У него просто целая программа «Вокруг смеха» получилась и вся очередь настояла на том, что бы для весельчака был открыт новый ящик с черешнями. Продавщица даже целых три открыла, выбирая получше, а ему-то, всего два килограмма и надо было. Дотащилась Евгения со своими сумками уже до скверика, на лавку поставила, чтобы руки отдохнули, а мужичек тут как тут.
— Разрешите, — говорит, — рядом присесть?
— Пожалуйста.
— А вас, гражданочка, случайно ни Евгенией Михайловной зовут? Вот как? Очень приятно. У меня к вам небольшой разговор есть.
Женя лихорадочно соображала, звать ли ей на помощь или самой банкой сгущенки старика по темени двинуть. А тот говорит:
— У меня к вам письмецо имеется, — и протягивает конверт. Развернув вчетверо сложенный лист, Евгения прочла: «Мамочка! Не волнуйся за меня. Я живу у друзей. Нашелся мой дед — отец папы — Остап. У Максима тоже все в порядке. Я очень скучаю, но не могу писать ничего больше. Так надо ради меня и ради тебя. Я обязательно вернусь. Ты жди, но
