Поздней ночью, в глубокой тайне, старейшина отправил это письмо с рыбацкой лодкой к мысу Мканде. Там верный человек с письмом пересел на шедшее из Пате доу, вернулся в Ламу, на глазах у момбасских солдат и соглядатаев сошел на берег и сразу же направился к кораблю, служившему резиденцией Мазруи.
Ничего не подозревая, тот тотчас же ответил на письмо. В нем содержались заверения, что момбаситы поддержат нападение Пате на Ламу, как только форт будет отстроен.
Не прошло и получаса, как разоблачительный ответ оказался в руках старейшины. А чуть погодя, сопровождая Мазруи, пожелавшего осмотреть строительство крепости, старейшина показал ему письмо, а затем громогласно поведал о случившемся всем присутствовавшим.
Посрамленный Мазруи отбыл в Пате, излил свою злобу на молодого фумомари, а затем совместно с ним занялся подготовкой нападения на разоблачителей. Избегавшие военных столкновений с португальцами, от которых Ламу обычно откупался, жители этого города на сей раз приняли бой. Битва произошла при Шелле — знаменитом ныне своими архитектурными памятниками селении, которое расположено в пяти километрах к югу от Ламу.
Войско Ламу превосходило врага по численности, однако в свитке их победа не объяснялась этим обстоятельством, а приписывалась помощи Мвеньи Шеши Али — «человека, знавшегося с духами предков». Он сделал «чудодейственный гонг, своими звуками поддерживавший боевой дух граждан Ламу и запугивавший врага». Когда патти и момбаситы начали отступать, пришло время отлива, их корабли сели на мель, путь к бегству был отрезан. Лишь горстка солдат возвратилась в Пате, где женщины потом долгие годы неутешно оплакивали погибших. Победа при Шелле сильно подорвала позиции Мазруи на архипелаге и привела к закату Пате.
Глава пятьдесят восьмая
Город, где люди обручены с традицией. — Утро в Ламу. — Улицы, которые моют мылом. — Черная чадра не укротила черных женщин. — Раритеты на аукционе. — Арабский язык здесь знают очень немногие. — Сиеста — время поэтов
В Махарусе меня ожидали два гневных письма и четыре счета на крупную сумму от бваны Чуй. Оплатив их, я вновь отправился бродить по Ламу.
Чем больше познаешь этот удивительный город, тем больше попадаешь во власть его колдовских чар. Мало, очень мало осталось на земле мест, где бы традиционную культуру высокого уровня развития пощадила современная цивилизация. Местные жители опасаются ее влияния и не жалуют новинки технического прогресса. Они с подозрением относятся к тому новому, что может навсегда разрушить еще полезное старое… «Люди Ламу обручены с традицией», — говорят о них другие островитяне.
Размеренно начинается здесь день. С восходом солнца над городом со всех 19 минаретов Ламу разносится заунывный крик муэдзина, созывающего правоверных воздать должное Аллаху. Словно под аккомпанемент этого звука, неторопливо подымают паруса выстроившиеся вдоль набережной фелюги рыбаков, уходящих в океан на промысел. На рейде, плавно покачиваясь на волнах, ждут прилива доу, идущие под разгрузку. Протяжное мычание раздается с огромных баркасов, на которых сомалийцы привезли живой скот. Постепенно в порт стягиваются грузчики-баджун. В ожидании работы они устраиваются на парапете набережной и, купив у уличного разносчика две горсти разваренного риса на банановом листе, принимаются за завтрак. Длинная вереница ослов, на спинах которых прикреплено по два огромных мешка с ракушечником, направляется к пирсу.
К восьми утра центр деловой жизни города перемещается на Харамбе-авеню и прилегающие к ней улочки-щели. Если попасть туда на полчаса раньше, то можно увидеть, как домохозяйки или их слуги посыпают мыльным порошком столетиями полируемые ногами прохожих известняковые плиты тротуаров, а затем драят их шваброй.
Едва просохли улицы, открываются магазины, и в них тотчас же изо всех резных дверей устремляются женщины в черных буибуи. Ритмичный шум, доносящийся из прикрытых жалюзи окон, извещает о том, что на видавших виды машинках «Зингер» начали работать швеи и портные. Застучала стамеска сапожника: подошву не выходящих из моды вот уже несколько столетий сандалий делают здесь из пальмовой древесины. «Самаки! Самаки! Самаки!»[47] — неожиданно донеслось сразу с нескольких сторон. Это значит, что в порту уже разгрузились уходившие на ночной промысел рыбаки, и торговцы, расхватав их улов и разрубив на части огромных акул, марлинов и тунцов, теперь предлагают товар покупателям.
На небольшой площади, образованной перекрещивающимися улицами, расселись в тени почти сплошь покрытой огненно-красными цветами сикоморы арабы — владельцы обслуживаемых в порту доу. Обмахиваясь от жары пальмовыми листьями, они ежеминутно сплевывают бетель и не пропускают в своих шуточках ни одной проходящей мимо женщины.
Несмотря на усиливающуюся жару, большинство женщин предпочитают прятаться под покрывалом буи-буи. Это, однако, не мешает им, проходя мимо балагуров, отвечать на насмешки, а то ненароком и уронить с лица покрывало как раз напротив сикоморы, дерзко явить посреди улицы свою красоту. Оказывается, под черными балахонами далеко не всегда скрываются безропотные блюстительницы заветов Корана. Напомаженные губы, подведенные яркой синью глаза, выщипанные брови, манерные, типично африканские прически. Черная чадра не укротила черных женщин!
Была суббота, и на площади перед фортом собирался традиционный аукцион. Обычно на нем продают бананы, как правило оптом, экзотические дары моря, сшитые в местных мастерских канги, китенги и кофии. Однако, если повезет, на аукционе могут попасться удивительные вещи, дополняющие общую картину суахилийского быта. Например, вечный, никогда не устаревающий календарь местного изобретения, с виду похожий на деревянные перекидные счеты. Или украшенная дивным резным растительным орнаментом подставка для книг, придуманная, кстати говоря, не столько для удобства читателя, сколько ради сохранности книги.
Если площадь, заполненную ярким торжищем, обогнуть справа и по склону холма подняться чуть вверх, то можно выйти к нарядному зданию коранической школы. Обучающихся в ней мальчишек заставляют зубрить Коран по-арабски, но элементарно изъясняться на этом языке, закончив школу, они так и не могут. На почте я собственными глазами видел нескольких пожилых людей, отправлявших письма: кто в Момбасу, кто на Занзибар. Хотя вот уже почти сто лет существует суахилийское письмо на основе латинской графики, все они надписывали адрес по старинке — арабской вязью. Однако, кроме приветствия и нескольких банальных фраз, ничего сказать по-арабски старики не смогли.
